Град Петра

На второй день жар не усилился. Вешняков сердился на воду, на кровать, на Брандта и особенно на меня. Раздражение требовало сил и потому радовало. Живот оставался напряжённым, но рвота не возвращалась. Я слушал его несколько раз, прикладывая ухо через сложенное полотно. К вечеру в тишине послышалось слабое урчание.

— Вы улыбаетесь весьма неприлично, — заметил больной.

— Ваш кишечник начал работать. Он первый сообщил добрую новость.

— Передайте ему мою благодарность и велите поторопиться.

Наутро отошли газы. Это событие Брандт записал в журнал с торжественностью, достойной военной победы. Вешняков получил несколько ложек жидкой каши и немедленно потребовал жареной птицы. Я обещал рассмотреть просьбу через неделю, если он перестанет мешать собственному выздоровлению.

К этому времени возле канцелярии уже дежурили два чиновника из Комиссии о коммерции. Они справлялись о состоянии Вешнякова утром и вечером, однако внутрь не входили. Каждый ответ уносили во дворец быстрее, чем лекарственные распоряжения доходили до соседней комнаты. Болезнь одного влиятельного человека внезапно сделала судьбу эфира государственным делом.

При смене повязки края раны оставались спокойными. Небольшая припухлость соответствовала сроку, отделяемого почти не было. Я всё ещё опасался воспаления внутри живота, но боль уменьшалась, пульс выравнивался, жар спадал. На четвёртый день Вешняков смог сесть с помощью слуги и продиктовал секретарю письмо в Комиссию о коммерции. По его мнению, болезнь уже отняла у государства слишком много рабочего времени.

В тот же день Медицинская канцелярия собралась снова. На столе лежали наши журналы, четыре проверенные склянки и чистовая рукопись наставления. Рядом поместили заключение Брандта о состоянии пациента. Имя тайного советника придало цифрам вес, которого не имели ни Берестов, ни погибший Ладыгин. Это было несправедливо и полезно одновременно.

Рейзер прочёл решение медленно. Применение серного эфира допускалось при операциях, если жидкость приготовлена по утверждённому порядку и проверена перед употреблением. В комнате запрещались открытый огонь и лишние люди. Один помощник назначался исключительно для наблюдения за дыханием; все изменения и количество поданного средства вносились в журнал. Первые опыты должны были проходить под надзором Ломоносова либо лица, письменно им уполномоченного.

Нарушение любого пункта прекращало разрешение до нового рассмотрения. Продажа неподготовленным людям запрещалась. О каждом тяжёлом осложнении надлежало сообщать канцелярии.

Фишер попросил определить, где разрешается готовить средство. После короткого спора производство оставили Главной аптеке и лаборатории Ломоносова; госпитальные аптеки могли присоединиться после проверки приборов и одного опыта под наблюдением. Склянки следовало нумеровать, опечатывать и выдавать по записи с именем хирурга и больного. Эта часть решения вызвала больше возражений, чем медицинская: контроль над бутылками задевал привычные доходы.

Лебедев спросил, что делать при срочной операции вдали от Петербурга. Ответа, который нравился бы всем, не нашлось. До накопления наблюдений эфир разрешили только там, где имелись обученный помощник, запас воздуха и возможность вести журнал. Несколько человек назвали это чрезмерной осторожностью. Я подумал о Ладыгине и промолчал: мёртвые редко участвуют в заседаниях, поэтому живым приходится помнить за них.

— Вы требовали порядка вместо запрета, — сказал Рейзер, откладывая лист. — Получили порядок вместе с ответственностью.

— Без ответственности этот порядок ничего не стоит, — ответил я.

Крузе заметил, что один удачный больной ещё не создаёт новой хирургии. Ломоносов согласился и поставил подпись первым. После этого возражение потеряло часть силы: никто в комнате не обещал чуда, речь шла лишь о способе продолжать работу и не повторять уже известные ошибки.

Дверь открылась, и двое помощников Ломоносова внесли перевязанные бечевой стопки свежих листов. От бумаги и краски пахло сильнее, чем от склянки с запечатанным эфиром. Набор основных частей начался ещё во время опытов; теперь к труду добавили краткое описание операции Вешнякова и исправление о непрерывном счёте дыхания.

На заглавном листе стояли имена Ломоносова, Фишера и моё. Ниже тянулось длинное название о приготовлении, испытании и осторожном употреблении серного эфира при хирургических действиях. Печатник сумел превратить две недели клякс, споров и дохлых крыс в труд, выглядевший так, словно его составляли люди, с самого начала знавшие, что делают.

Ломоносов раздал экземпляры членам канцелярии и задержал у себя последний.

— Ознакомление обязательно, — сказал он. — Если это ошибка, её следует найти до следующего больного. Если новый способ верен, незнание станет опаснее самой новизны.

Я взял один экземпляр. В моей прежней жизни медицинские наставления устаревали быстрее, чем их успевали печатать. Одни учёные говорили одно, другие их тут же опровергали, но сейчас одного имени Ломоносова хватало для того, чтобы получить большой вес в научной среде.

И этого хватило для того, чтобы оставить остальную профессуру замолчать, отчего и моё участие в этом заседании не имело более смысла. Может быть, когда-то я и сам буду определять действительность, но пока что Ломоносов попросил меня дождаться его.

Когда учёный вышел из зала, лицо его несло явный отпечаток страшной усталости. На его месте я бы ощущал себя точно так же, особенно с учётом свалившегося на его голову неизвестного пражанина со странным списком знаний.

— Завтра к восьми будьте готовы, — сказал Ломоносов.

— К новому больному?

— Хуже. К Шувалову. Вы показали зубы высшему свету, так что вам пора сделать так, чтобы вы их не лишились.