Страница 57 из 75
Сысоев велел ему отвечать на вопросы, а свои оставить для суда. Ефремов повернулся ко мне. Ожог на щеке блестел, голос оставался спокойным.
— Скажите сами, доктор. Чем ваш первый опыт над Берестовым отличался от нашего? У вас бумага красивее? Или один живой чиновник превращает риск в науку?
Ответов имелось много. До Берестова я испытывал эфир на животных и на себе. Я предупредил больного о смерти и оставил ему выбор. В комнате были свежий воздух, люди у головы, записи каждого вдоха и средства для помощи. Эфир прошёл повторную очистку. За дыханием следили непрерывно.
Эти различия спасли Берестова. Они были важны. Вопрос всё равно попал точно.
Я не знал безопасной дозы. Не умел получать одинаковые партии. Не имел разрешения и выбрал первого больного сам. Когда дыхание остановилось, нас спасли подготовка, быстрая реакция и удача. После операции я спрятал записи в мастерской, надеясь сначала довести способ до совершенства. Снаружи люди увидели только чиновника, который уснул перед ножом и проснулся без боли.
Ефремов повторил видимую часть. Павел Семёнов повторил его повторение. На каждом шаге исчезали предупреждения, зато уверенность становилась громче.
— Мой опыт отличался тем, что я лучше понимал опасность, — произнёс я. — Этого оказалось достаточно для Берестова и недостаточно для Ладыгина. Ваш вопрос справедливее, чем вам поможет на суде.
Сысоев нахмурился. Фишер уставился в бумаги. Ефремов впервые перестал усмехаться.
Я попросил перечислить всех покупателей, пациентов и места хранения жидкости. Он потребовал обещать, что признание облегчит участь. Обещаний я не давал, зато сообщил: следующая смерть добавит к его делу ещё одно имя. После долгой паузы Ефремов начал говорить.
К вечеру список занял три листа. Полицейские разъехались по адресам, Фишер отправился в канцелярию искать Жилина, а я вернулся к Лебедеву.
Чернецов лежал в гостевой комнате. Порез на предплечье Лебедев перевязал, движение пальцев сохранилось. Ожоги выглядели тяжёлыми, особенно на правой кисти, но глубокого обугливания не было. Капрал Сысоев оставил возле него солдата и обещал прислать деньги на лечение. Для полиции это почти считалось нежностью.
Савва всё ещё дышал через канюлю. За день её очищали девять раз. Жар усилился, ребёнок стал слабее, однако губы оставались розовыми, воздух проходил свободно. Авдотья научилась держать миску и подавать Марье чистую внутреннюю трубку. Антон сидел у стены, сжимая переплётный нож в ножнах, словно полезный инструмент мог защитить сына от болезни.
Я проверил канюлю, сменил повязку и вернулся в мастерскую. На столе лежали мои записи: первые опыты на крысах, испытание на себе, дыхание Берестова, чертёж маски, замечания после остановки дыхания, три неудачные перегонки морфия. До сегодняшнего дня я делил их на сведения, которыми можно поделиться, и сведения, которые следует удержать.
Такое деление больше не работало. Секрет уже вышел на улицу, только вышел изуродованным. Пытаться вернуть его означало оставить подражателям обрывки, слухи и право заполнять пустоты догадками.
Я разложил листы по порядку. В начало положил описание очистки и проверки каждой партии. Следом — устройство маски, приток свежего воздуха, запрет огня, постоянный счёт дыхания, положение головы и помощь при рвоте. Отдельный лист отвёл остановке дыхания. Сверху написал крупнее, чем обычно: «Средство не применять без человека, отвечающего только за дыхание».
Перо царапало бумагу, пальцы быстро устали. За стеной тихо посвистывал воздух в серебряной трубке Саввы. Из гостевой доносился стон обожжённого Чернецова. Оба звука напоминали, сколько стоит пропущенная строка.
Ломоносов пришёл после заката. Он принёс известие, что канцелярия готова собраться утром: смерть дворянина и пожар оказались убедительнее прежних просьб. Я передал ему всю стопку.
— Здесь всё, что мы знаем об эфире, включая ошибки, — сказал я. — Завтра это получит канцелярия. Потом нужно напечатать правила и разослать их врачам, хирургам и аптекам. Чем скорее правильный способ станет доступен, тем труднее будет продавать тайну.
Михаил Васильевич пролистал первые страницы и задержался на описании остановки дыхания Берестова. Он напомнил, что открытые записи дадут новым людям возможность повторить опыт. Я согласился. Возможность у них уже была, только вот важных знаний не хватало.
— Значит, хотите отдать своё преимущество, — произнёс он. Вопроса в голосе не слышалось, только проверка окончательного решения.
Я посмотрел на закопчённую карточку Павла Семёнова, лежавшую возле чернильницы. Моё имя на ней уцелело лучше человека, которым его прикрывали.
— Преимущество, из-за которого другие работают вслепую, слишком похоже на соучастие в убийстве. А я, знаете ли, не большой любитель копить список смертей на своём счету. Пусть повторяют способ, но сначала сделаем так, чтобы они могли повторить и меры безопасности.
Ломоносов собрал листы, перевязал их шнуром и поставил на узле свою печать. Утром предстояло убедить Медицинскую канцелярию, что запрещать эфир уже поздно, а скрывать его устройство опаснее самого вещества. На этот раз я собирался спорить за право работать вместе.