Град Петра

Посыльный Рогова однажды отвозил заказ в подвал возле Екатерингофской дороги. Там принимали людей по вечерам. Окна закрывали ставнями, на двери висела табличка о починке хирургических инструментов. Фишер слышал об этом месте: после драк и неудачных дуэлей туда обращались те, кому не хотелось объяснять раны полицейскому лекарю. Ефремов прежде служил помощником при полковом цирюльнике, затем исчез вместе с частью казённых инструментов.

Ломоносов потребовал сперва осмотреть подвал снаружи и перекрыть выходы. Сысоев заверил, что полиция умеет входить в дома без помощи профессора химии. Михаил Васильевич ответил: умение входить он не оспаривает, его тревожит способность выходить из горящего помещения. После этого капрал согласился взять только четверых людей и запретить им пользоваться огнём.

Я собрал сумку. Положил перевязочный материал, ножницы, две лигатуры, пузырёк спирта и деревянную закрутку с широкой тесьмой. Фишер спросил, зачем лекарю ехать на задержание. Вчера в комнате Павла Семёнова лежали два человека, и полиция нашла меня позже беды. Сегодня я хотел оказаться раньше.

К полудню мороз усилился. Подвал находился под домом канатного мастера, в стороне от улицы. Одно окно выходило в узкий двор и было закрыто досками, второе смотрело в канаву. Из щелей тянулся пар. Возле чёрного хода Сысоев оставил двух солдат, ещё двоих повёл к главной двери.

Через доски я уловил сладкий запах. Он смешивался с дымом, горячим металлом и чем-то прогорклым. Ефремов гнал новую партию прямо сейчас.

Сысоев постучал рукоятью сабли и объявил, что принёс раненого. За дверью затихли шаги. Засов отодвинулся, створка открылась на ладонь. Капрал ударил плечом, человек внутри отлетел к стене.

Мы спустились по трём ступеням в низкую комнату. Возле печи стоял стол с ретортой. Трубка уходила в приёмную склянку, поставленную в таз с потемневшей водой. Пламя вырывалось из щели поддувала. На полках теснились маски, ножи, зубные щипцы и десятки тех самых гранёных сосудов.

Афанасий Ефремов оказался сухим мужчиной с обожжёнными бровями. Он держал в руке железные щипцы. У дальней стены его помощник торопливо сгребал бумаги в мешок.

Сысоев велел обоим отойти от печи и поднять руки. Помощник подчинился. Ефремов посмотрел на дверь, на солдат, затем узнал меня.

— Сверидов, — произнёс он. — Значит, сам пожаловал смотреть, как работают по его способу.

— Отойдите от стола. В колбе эфирные пары, рядом открытое пламя. Одно неверное движение сожжёт всех в подвале.

Он усмехнулся и заявил, что знает своё ремесло. Правая рука при этом сжимала щипцы всё сильнее. Сысоев шагнул к нему. Ефремов отступил, задел локтем стойку, и стеклянная трубка треснула.

Приёмная склянка упала первой. Она ударилась о край таза, разлетелась, жидкость плеснула по столу и на пол. Резкий запах хлынул к печи. Я успел крикнуть, чтобы все легли.

Огонь прошёл по полу голубой полосой и сразу поднялся стеной. Хлопок ударил по ушам. Полицейский Егор Чернецов прикрыл лицо руками; на нём вспыхнули рукава. Его отбросило на перевёрнутый стул. Ефремов исчез за пламенем, помощник бросился к задней двери.

Я сбил Чернецова на пол и накрыл его шерстяным кафтаном. Он кричал и пытался вырвать руки. Под тканью огонь погас, зато из правого предплечья толчками шла кровь: осколок стекла разрезал руку почти до кости.

Сысоев повалил Ефремова возле печи. Двое солдат вытащили помощника во двор. Пламя уже лизало полки, нагревало закрытые склянки. Одна лопнула с сухим треском.

— Все наружу! — крикнул я. — Здесь сейчас начнут рваться сосуды.

Чернецов не мог подняться. Я протащил его к ступеням за ворот рубахи, Сысоев подхватил за пояс. Во дворе солдаты уложили его на снег. Я запретил засыпать ожоги и занялся кровью.

Выше раны затянул широкую тесьму, вставил деревянную рукоять и повернул. Струя ослабла, потом остановилась. Время наложения пришлось написать углём прямо на белой манжете. Кожа обеих кистей покраснела и покрылась пузырями, на правой местами сходила лоскутами. Мы осторожно поливали руки прохладной водой из ведра, прикрывая рану чистым полотном.

Из подвала вынесли Ефремова. Волосы у него опалило, на щеке темнел ожог, но ходил он сам. Он смотрел на дым, валивший из двери, с такой обидой, словно полиция испортила удачный опыт.

Жильцов вывели на улицу. Канатный мастер и соседи таскали воду цепью от колодца. Тушить спиртовую смесь водой в подвале было плохой затеей, зато загоревшееся дерево другого выбора не оставляло. Сысоев велел заложить дверь мокрыми рогожами и лить воду на потолок со стороны первого этажа. Через несколько минут пламя стало слабее. Дом устоял.

Чернецова отправили к Лебедеву в полицейских санях. Закрутку я ослабил после того, как Сысоев наложил давящую повязку поверх раны. Кровь снова проступила, но уже не била. Тесьму оставили рядом на случай, если сосуд откроется в дороге.

Уцелевшие бумаги собрали во дворе. В мешке помощника лежали копии протокола, чертёж маски, список покупателей и расписка Семёна Жилина. Писарь получил пятнадцать рублей за «верное описание способа доктора Сверидова со всеми мерами». Мер оказалось меньше, чем обещала расписка.

Ефремова допрашивали в комнате при полицейской части. Сысоев посадил его у холодной печи, связал руки и поставил на стол обгоревший мешок. Я остался у двери. Фишер приехал позже и подтвердил почерк Жилина на служебных копиях.

Ефремов признал покупку сразу. Жилин рассказал ему об операции Берестова: больной уснул, камень извлекли, через несколько дней он смог сидеть и принимать посетителей. В канцелярии спорили о законности, однако никто не отрицал результата. Для Ефремова этого хватило.

Он несколько раз очищал жидкость, пробовал пары на собаках, затем усыпил раненого контрабандиста, которому вынимал пулю из плеча. Человек выжил. После второго успеха Ефремов продал запись Павлу Семёнову и ещё двум цирюльникам. Убийцей он себя не считал. Ладыгин умер в чужой комнате, Павел нарушил правила, а сам способ уже прошёл проверку на государственном чиновнике.

— Берестов дышать перестал, — сказал Фишер. Он сжал край стола, вспоминая, как держал язык пациента. — Мы едва его вернули.

— И всё же вернули, — ответил Ефремов. — После того в канцелярии вас слушали, записывали и спорили, кому достанется честь. Если средство было сырым, зачем пустили слух по столице? Если готовым, отчего применять дозволено только вам?