Страница 47 из 75
Глава 13
Ломоносов исчез в снежной завесе, а я ещё некоторое время стоял посреди улицы, сжимая в кармане бумажку с адресом. Ветер пробирался под ткань, пронзая одежду, но уходить не хотелось. Утро вышло динамичным, и знакомство с Михаилом Васильевичем стало, пожалуй, самым результативным со времени моего переселения в это тело.
Обмен, предложенный учёным, выглядел опасным. Все полезные знакомства в Петербурге почему-то начинались с угрозы, ареста или огнестрельной раны. Возможно, столичное общество просто не знало иных способов представиться.
Я наконец двинулся к дому Лебедева, за последние недели превратившемуся одновременно в жильё, больницу и мастерскую. Ноги за время заседания и прогулки успели замёрзнуть, желудок напоминал, что утренний чай остался нетронутым рядом с Иваном Сергеевичем, а собственный аппарат теперь лежал под печатью коллегии. Радоваться следовало осторожно, но причины для радости всё же имелись.
На углу возле закрытой табачной лавки сидел человек. Деревянная скамья стояла под узким навесом, поэтому снег почти не доставал её. Мужчина наклонился вперёд, упёр локти в колени и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. На таком морозе люди садились лишь по двум причинам: ноги больше не держали либо идти становилось некуда.
На нищего он не походил. Тёмно-зелёное пальто было сшито из хорошего сукна и аккуратно подогнано по плечам, серебряные пуговицы тускло блестели под снегом. Сапоги давно носили, однако чистили тщательно. Рядом лежала трость с костяным набалдашником, возле лавки ждал молодой слуга, растерянный и явно не знавший, чем помочь хозяину.
Я прошёл ещё несколько шагов и остановился. Мужчина прижимал правое предплечье к животу, удерживая его левой рукой. Правый рукав был короче левого и заканчивался кожаным чехлом возле запястья.
— Вам дурно? — спросил я, возвращаясь к скамье.
Мужчина поднял голову. Ему было около сорока, хотя глубокие складки у рта и седина на висках прибавляли ещё несколько лет. Лицо оставалось породистым и твёрдым даже сейчас. Глаза быстро прошлись по моему кафтану, рукам и кошельку на поясе.
— Если вы предлагаете водку, молитву или чудесную мазь, ступайте дальше, — произнёс он. — Всё это уже пробовали, иногда одновременно.
Разговаривал он ясно, без пьяной рыхлости и попытки вызвать жалость. Такой пациент нравился мне заранее, хотя обещать что-либо было рано.
— Я лекарь. Для начала предлагаю осмотр.
— Лекарь на улице без саквояжа?
— Саквояж утром арестовали вместе с хозяином. Хозяина уже отпустили, судьба инструмента пока под вопросом.
Угол его рта дрогнул. Боль тут же вернула лицу прежнее выражение. Мужчина закрыл глаза и сильнее сжал правое предплечье. Я сел рядом, оставив между нами пол-локтя.
— Где болит?
— В ладони.
Я посмотрел на пустой короткий рукав. Он заметил мой взгляд и откинул кожаный чехол. Кисти не было. Культя заканчивалась чуть выше лучезапястного сустава неровной светлой полосой. Рана зажила давно: сухая кожа обычного цвета, никакой припухлости, трещин или свежих потёртостей. Через середину рубца тянулось небольшое втяжение. Хирург сделал столько, сколько умел и позволили обстоятельства.
— Могу коснуться?
Мужчина кивнул, предупредив, что выше рубца чувствительность сохранена. Я согрел пальцы дыханием и осторожно ощупал культю. Кожа оставалась холодной после улицы, воспаления не было. Надавливание на рубец вызывало неприятное покалывание, но та боль, которая согнула пациента на скамье, от прикосновения почти не менялась.
— Теперь больнее?
— Так же. Большой палец тянет к мизинцу, остальные свело. Ногти входят в ладонь, будто я сжал кулак и не могу разжать. Пальцев нет четвёртый год, а ногти, проклятые, растут исправно.
Диагноз был понятный. Нервы, которые прежде приносили сведения от кисти, никуда не исчезли. Мозг продолжал ждать от них сигналы и хранил карту отсутствующей руки, что и приносила фантомные раны. И чем дальше развивалось оружейное искусство, чем больше становилось ранений от осколков, тем больше становилось ветеранов, испытывающих такую фантомную боль. Но вот как её лечить — даже моё время не объясняло.
— Когда лишились кисти?
— Под Гросс-Егерсдорфом. Прусское ядро забрало ладонь. Я ещё удержался в седле, хотя толку от этого оказалось мало. Кавалерист без правой руки годится разве что рассказывать, как следует воевать другим.
Он представился Петром Алексеевичем Вельяминовым, отставным ротмистром. После ранения Вельяминов выжил, получил отставку и с тех пор объехал врачей Петербурга, Москвы и Риги.
Лечили его старательно. Пускали кровь, ставили пиявок на плечо, натирали культю камфорой и скипидаром, давали опий, велели купаться в холодной воде и держать руку над горячими углями. Один немецкий доктор нашёл болезнь в селезёнке, другой посоветовал жениться. Последнего Вельяминов запомнил особенно хорошо, поскольку был женат уже двенадцать лет.
— Опий помогает? — спросил я.
— Заснуть помогает. Потом просыпаюсь с тем же кулаком. Иногда боль отпускает на неделю, иногда возвращается трижды за день. Нынче прихватило в санях. Я велел остановиться, потому что дома дети. Не люблю, когда они видят меня таким.
С хирургической точки зрения делать здесь было нечего. Культя сформирована терпимо, кожа цела, признаки невромы при грубой проверке отсутствовали. Можно было повторить опий, предложить тепло, массаж, новую мазь и присоединиться к длинной очереди людей, которые уже брали с него деньги.
Вместо этого я смотрел на его левую кисть. Пальцы сжимали трость. В отполированном набалдашнике расплывалось кривое отражение руки. И тут идея пришла совершенно неожиданно. Зеркальный ящик. Отражение здоровой руки обманывало мозг, позволяя увидеть отсутствующую конечность и разжать её.
— Пётр Алексеевич, я не могу обещать, что вылечу вас. Причины вашей боли лежат выше рубца, а возможно, и выше плеча.
— Голову мне уже лечили, — сухо сообщил он. — Бритый затылок и три нарыва ничем не помогли.
— Я говорю о том, как тело помнит руку. У меня есть одна мысль. Она покажется вам глупой, зато не требует крови, огня и лекарств.
Вельяминов открыл глаза. Приступ понемногу слабел, хотя пальцы левой руки всё ещё белели на трости. Я назвал адрес Лебедева и попросил приехать завтра утром до общего приёма. Если опыт не поможет, он потеряет час и получит право добавить меня к списку столичных дураков.
— Плату берёте вперёд? — поинтересовался ротмистр.
— После. И лишь за пользу.