Град Петра

— Соберите аппарат, маску, сосуд и записи, — распорядился он. — Стекло заверните отдельно. За сохранность отвечаете головами.

Двое солдат принялись освобождать верстак. Лебедев наконец понял направление событий и встал между ними и столом. Он говорил спокойно, хотя пальцы на его правой руке дрожали.

— Это имущество моего дома. Аппарат изготовлен на мои деньги, препарат принадлежит больному и лекарю. Покажите распоряжение на изъятие.

Писарь раскрыл папку и протянул лист с печатью. Лебедев прочитал первую строку, дошёл до подписи и вернул бумагу. Спор закончился раньше, чем успел начаться.

Иван Сергеевич дождался, пока маску завернут в полотно. Потом он повернулся ко мне и произнёс фразу, ради которой привёл столько людей.

— Борис Петрович Сверидов, по распоряжению вы поступаете под стражу до завершения проверки. Оружие и ключи передадите старшему. Сопротивляться не советую.

— На каком основании меня арестовывают? Вы нашли в аппарате запрещённое вещество или решили, что пражанин обязан выглядеть иначе?

— Основания изложат там, где их положено излагать. Пока вас задерживают как человека с неустановленным происхождением, причастного к смерти нескольких лиц и проводящего опасные опыты. Для одного вечера этого достаточно.

Старший солдат снял с меня саблю, забрал пистоль из кабинета и потребовал ключи. Ключ от шкафа с опием я отдал отдельно, предупредив о яде внутри. Писарь записал каждую вещь, включая мешочек с деньгами и складной нож.

Лебедев не попытался преградить им дорогу. Он ещё раз посмотрел на печать и отступил к стене. В его положении сопротивление привело бы лишь к аресту хозяина, после чего Берестов остался бы на руках у Марьи.

— У Николая Семёновича вечером нужно сменить повязку, — сказал я. — Если жар поднимется снова, проверьте отток и края раны. Опий давайте прежней малой дозой, дыхание считайте до и после.

— Я помню, — ответил Лебедев. Он одёрнул камзол и обратился к Ивану Сергеевичу: — Борис Петрович живёт в моём доме и работает со мной. Куда послать человека с одеждой и кому подать прошение?

— Когда место пребывания можно будет сообщить, вас уведомят. Одежда ему пока не понадобится.

Последняя фраза прозвучала хуже угрозы. Солдаты вывели меня через переднюю. Марья стояла возле кухни, прижимая к груди край передника. В дверях комнаты показался бледный Берестов, которому хватило упрямства подняться после камнесечения. Лебедев рявкнул на него и заставил лечь, сохранив этим хоть какое-то подобие обычного порядка.

Во дворе ждала закрытая карета. Чёрные стенки не имели гербов, окна закрывали деревянные ставни. Один солдат забрался внутрь первым, второй подтолкнул меня к ступеньке и сел с другой стороны. Колени упёрлись в чужие шинели, плечи зажали с двух сторон.

Дверца закрылась, снаружи повернулся ключ. Воздух пах мокрой шерстью, кожей и ружейным маслом. Узкая щель над ставней пропускала серую полоску света, по которой нельзя было определить даже сторону движения.

Карета тронулась. Первые минуты я ждал поворота к ближайшей караульной части. Потом мостовая стала ровнее, колёса ускорились. Никто из конвоиров не разговаривал. На вопросы о дороге старший отвечал взглядом.

В воображении уже появлялась холодная камера, допрос под лампой и этап на восток. Сибирь в январе звучала особенно убедительно. Там пришлось бы снова начинать путь с пустых рук: искать жильё, лечить людей, договариваться с мастерами и объяснять каждому начальнику, почему ссыльный знает больше местного доктора.

Через шестьдесят с лишним лет по этой дороге пойдут декабристы. Пока они не родились, дворянские общества ещё не возникли. Само слово означало только месяц. Я получал возможность стать ранним участником движения, не написав манифеста и не выйдя на площадь. Для исторического первенства повод выглядел сомнительно.

Бежать из кареты было бессмысленно. Двое солдат прижимали меня бёдрами, снаружи ехали ещё люди, оружие осталось у писаря. Даже успешный побег превращал врача с подозрительными бумагами в государственного преступника. Я мог лишь считать повороты и ждать.

После длинного прямого участка грохот мостовой исчез. Под колёсами заскрипел плотный снег, лошади пошли осторожнее. Холод усилился возле щелей. Мы либо выехали на широкую площадь, либо пересекали замёрзшую воду. Через несколько минут камень снова загремел под ободами.

Карета остановилась после восьмого поворота. Снаружи раздались команды, лязгнуло железо, затем дверцу открыли. Свет ударил в глаза.

Передо мной стояло длинное трёхэтажное здание, составленное из одинаковых частей. Фасад уходил вдоль улицы, окна повторялись с пугающей аккуратностью. Над входом висела доска коллегии, возле ступеней дежурили часовые.

Тюрьма выглядела бы честнее. Коллегия означала бумаги, свидетелей и людей, способных решить судьбу за столом, ни разу не повысив голос. Иван Сергеевич поднялся следом, поправил перчатки и прошёл внутрь. Его чайная беседа оказалась лишь приглашением на настоящее представление.

Меня провели по длинному коридору и заперли в пустой комнате. Внутри стояли стол, две лавки и печь, которую не топили с утра. Решётки на окне не было, зато створка открывалась только снаружи. Под окном тянулся двор, дальше виднелась ещё одна стена здания.

На стол поставили воду и кусок хлеба. Я выпил половину кружки, хлеб оставил. Желудок слишком хорошо понимал положение и временно отказался от обязанностей.

Ожидание растянулось. За дверью менялись шаги, звонил колокол, несколько раз проносили тяжёлые ящики. Один из них звякнул стеклом. Значит, аппарат доставили целым или уже собирали его осколки.

Я попробовал выстроить обвинение. Смерть Тимофея расследовал Карташев, прямой вины за мной не осталось. Нападавшего я застрелил при свидетеле, тело унесли сообщники. Документы с Дона признавали моё имя и право на дорогу. Эфир законом не запрещался, поскольку законодатели о нём почти ничего не знали.

Самым опасным оставалось отсутствие прошлого. Любой настоящий пражанин имел учителей, соседей, записи в приходе и людей, помнивших его молодым. У меня существовала только история, которую никто не мог быстро проверить. Война делала письмо в Прагу долгим, зато государственная машина умела ждать.

К полудню дверь открыли. В комнату вошли четверо солдат, старший вернул мне только кафтан и велел следовать за ним. Руки связывать не стали. Два штыка за спиной исполняли ту же задачу.