Град Петра

Тяжёлое зеркало внесли боком и поставили напротив окон. Серебристая поверхность поймала бледный свет и вернула на середину комнаты широкое пятно. Глубины оно не освещало, но руки Лебедева и край будущего разреза теперь можно было различить.

— В моём доме впервые зеркало служит делу, — сказал доктор. — Обычно оно сообщает человеку, что годы прошли зря.

— Сегодня пусть сообщит, куда вести нож.

Слуги закрепили стол. На скамье лежали зонд, ножи, проводник, расширитель, щипцы, губки и лигатуры. Я проверил каждый инструмент, затем заставил Лебедева назвать порядок подачи.

— Вы мне ассистируете. Зонд держите левой рукой, правой подаёте инструмент. В рану без команды не входите.

— Я провёл больше камнесечений, чем вы видели в этом городе уборных.

— Сегодня главный у стола я. Если вы с этим не согласны, наркоз не начинаем.

Доктор несколько мгновений смотрел на меня, затем протянул ладонь.

— Главный вы. Когда станете делать глупость, я всё равно скажу.

— За это и держу вас рядом.

Берестова привели в чистой рубахе. Он шёл сам, хотя возле стола остановился. Окна, зеркало, ремни для ног и разложенные инструменты объясняли больше наших предупреждений.

— Николай Семёнович, решение можно изменить сейчас, — сказал я.

— Тогда уберите стол с дороги и дайте мне мой кафтан.

Я кивнул Марье. Она уже потянулась за одеждой.

Берестов усмехнулся и поднял ладонь.

— Проверял, правда ли отпустите. Вижу, что отпустите. Потому остаюсь.

— После начала сна решать будем мы.

— Тогда постарайтесь решить хорошо.

Он лёг. Мы ещё раз объяснили, что сначала появятся резкий запах, шум в ушах и головокружение. Берестов попросил связать руки заранее.

— Руки останутся свободными, — сказал я. — Если начнёте срывать маску, их удержат. Ремни на ногах нужны для положения, они не должны причинять боль.

— Странное утешение перед ножом.

— Другого у меня нет.

Лебедев провёл зонд в мочевой пузырь. Металл встретил камень с ясным щелчком. Я запомнил направление, затем инструмент извлекли до погружения в сон.

Берестов перекрестился.

— Жене скажите, что семнадцать рублей действительно лежали в кошеле. Про остальные семь пусть узнает позже.

— Сами расскажете, — ответил я.

— Вы обещаний не давали.

— Сейчас дам одно.

Лампу в коридоре погасили. Дверь закрыли. В кабинете остались серый свет, отражённое пятно от зеркала и запах горячей воды. Форточки были открыты, холод полз по полу. Фишер смочил маску первыми каплями. Я держал пальцы на запястье Берестова.

— Дышите спокойно. Воздух проходит свободно.

— В горле жжёт.

— Сделайте два обычных вдоха. Если станет совсем тяжело, поднимите руку.

Берестов вдохнул. Пальцы его сжались на краю стола. Через несколько вдохов взгляд потерял резкость.

— Ещё немного, — сказал я Фишеру.

Аптекарь добавил эфир. Берестов дёрнул головой и попытался убрать маску. Лебедев мягко прижал его предплечья.

— Николай Семёнович, лежите спокойно. Всё идёт как договаривались.

— Шумит... колёса...

— Пульс сто четыре, — сообщил я. — Дыхание двадцать два.

— Десять вдохов в минуту. Я записала, — сказала Марья.

Ещё через минуту рука больного обмякла. Я поднял веко, проверил зрачок, надавил ногтем на кожу. Ответ оставался слабым. Дыхание шло глубоко, с лёгким хрипом.

— Маску уберите. Даём чистый воздух.

Фишер отвёл руку. Мы подождали, пока пульс стал ровнее. Берестов не проснулся и на укол не отреагировал.

— Начинаем работать, — сказал я.

Слуги согнули его ноги и закрепили в нужном положении. Прежняя операция требовала четырёх сильных людей, которые удерживали бы кричащего больного. Сейчас двое лишь поддерживали колени. От этой тишины инструменты казались особенно громкими.

Я вымыл руки ещё раз. Лебедев ввёл зонд и нашёл камень. Щелчок отдался в рукояти.

— Держите точно здесь. Желоб развёрнут ко мне.

— Держу. Камень у шейки, чуть левее.

Я положил ладонь на промежность, нащупал зонд и выбрал линию. Света едва хватало. Зеркало давало плоское мутное сияние, за моей рукой сразу начиналась тень.

Первый разрез прошёл слева от середины. Кожа разошлась, кровь выступила широкой полосой. Берестов остался неподвижен.

— Дайте губку.

Лебедев промокнул край раны.

— Реакции нет. Пульс девяносто шесть.

— Фишер, пока эфир не добавляйте.

Я продолжил глубже, ориентируясь на зонд. Обычно скорость ценилась выше осторожности: чем короче мучение, тем больше шанс удержать пациента. Сон Берестова позволял работать медленнее.

— Вы слишком долго ищете путь, — тихо сказал Лебедев.

— Зато не придётся искать рассечённый сосуд.

— Дыхание восемнадцать, — произнесла Марья.

Зонд лежал под пальцем. Я раскрыл путь к шейке пузыря и ввёл проводник по желобу.

Берестов застонал. Бёдра напряглись, ремни скрипнули.

— Сон слабеет, — сказал Фишер. — Добавить?

— Несколько капель. Постепенно.

Маска вернулась к лицу. Я дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

— Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

— Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

— Если раскрошится, придётся собирать осколки.

— Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

— Пульс учащается, — сказал Фишер. — Дать ещё эфир?

— Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

— Шестнадцать. Стало тише.

— Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

— Разрез придётся расширить, — сказал Лебедев.

— Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

— Замрите у стены, — бросил я. — Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.