Страница 14 из 75
Священник шагнул между нами.
— Крещение завершить надобно. Раб Божий от раскола отрекается, через купель хворь телесная и душевная отступит.
Я посмотрел на прорубь, затем на почти безжизненного Ивана.
— Ещё одно погружение, и отступит у него только жизнь. Дорогу освободите.
— Ты в таинство не вмешивайся. Кто тебя знает, лекарь ли ты вовсе?
Спорить на ветру времени не было. Я расстегнул плащ, показал сумку с инструментами и бумаги за пазухой.
— Хотите проверить печати — проверите в тепле. Сейчас человек задыхается.
Женщина вцепилась священнику в рукав.
— Отец Алексей, пустите его. Иван уже меня не слышит.
Тот перевёл взгляд на толпу. Крестьяне молчали, но двое мужчин уже поднимали больного с досок. Решение приняли без благословения.
Я присел перед Иваном, перекинул его руку через плечо и поднялся. Ноги у него волочились. Один из крестьян хотел помочь, однако священник окликнул его. Мужчина замер.
Пришлось взвалить Ивана выше и идти самому. До избы было меньше сотни шагов, но к середине пути спину свело, а сапоги дважды скользнули в грязи.
Женщина бежала впереди, распахивала калитку и дверь. В сенях пахло дровами, кислой капустой и дымом. В избе горела лучина, печь ещё хранила тепло.
— На лавку возле печи? — спросила она.
— В постель. Подальше от самого жара. Принеси всё сухое, что есть, и нагрей воды.
Я уложил Ивана на широкую кровать. Женщина назвалась Дарьей. Она стянула с мужа мокрые порты, укрыла двумя одеялами. Я положил к ногам завёрнутый в ткань горшок с тёплой водой и потребовал второй.
Пока Дарья возилась у печи, я достал деревянную трубку. Справа внизу дыхание проводилось хуже, слышалось густое потрескивание, а простукивание давало тупой звук. Пульс переваливал за сотню, жар ощущался даже ладонью.
— Давно он болеет?
— Шестой день. Сначала кашлял, потом жар пришёл. Позавчера бок заболел, дышать тяжело стало. Сегодня утром отец Алексей сказал, что медлить больше нельзя.
— Мокрота какого цвета?
Дарья растерялась. Я показал на тряпицу возле кровати. На ней остались буро-ржавые пятна.
— Такая со вчерашнего дня, — сказала она. — Ночью совсем худо было. Он всё вставал, воздуха искал.
Я приподнял изголовье свёрнутым одеялом. Полусидя Иван дышал легче. Попросил выпустить дым и прикрыть щель в окне ветошью.
Диагноз почти не оставлял сомнений. Тяжёлая правосторонняя пневмония, возможно уже с жидкостью в плевральной полости. Переохлаждение после проруби добило остатки сил.
В прежней жизни я назначил бы снимок, кислород и антибиотики. Здесь имелись печь, чистая вода, несколько трав и жена, готовая выполнить любое указание.
Шансы выглядели скверно.
Иван закашлялся. Я помог ему повернуться, придержал плечи. Каждый толчок отдавался болью в боку. После приступа он обмяк, но дыхание стало чуть свободнее.
— Мёд есть? — спросил я.
— Полгоршка осталось.
— Сделай тёплую воду с одной ложкой. Кипяток не нужен. Пусть пьёт понемногу, часто. Есть сушёная малина, смородина, брусника?
— Бруснику мочили. Малина у свекрови найдётся.
— Принеси. Отвар должен быть слабым и тёплым. Слишком крепкими травами его не пои. Водки не давай. Кровь не пускай, даже если кто-нибудь потребует.
Дарья быстро кивала, стараясь запомнить.
— Горчицу на грудь можно?
— Коротко и только через ткань, если кожа целая. Согреет и немного отвлечёт от боли. Ожог ему сейчас совершенно ни к чему. После кашля помогай поворачиваться на здоровый бок и приподниматься. Долго лежать плашмя нельзя. Если начнёт захлёбываться мокротой, сразу сажай.
— А лекарство у вас есть?
Этот вопрос я ненавидел сильнее остальных. В сумке лежал опий, способный успокоить кашель и одновременно угнетавший дыхание. Имелись камфора, спирт, несколько простых порошков. Ни одно средство не уничтожало инфекцию. Опий при таком состоянии мог приблизить смерть.
— Есть то, что немного облегчит боль. Давать буду сам и совсем мало. Лекарства от этой болезни нет.
Дарья побледнела, а я закусил губу. Лекарство найдётся в тот момент, когда человечество наконец откроет для себя пенициллин. А до этого два века, и сомневаюсь, что мне удастся сильно ускорить сей долгий процесс.
— Он умрёт?
Я посмотрел на Ивана. Синюшность губ немного уменьшилась, дрожь становилась слабее. Это ещё не означало улучшения. Организм мог просто исчерпать силы.
— Хворь тяжёлая. Сегодняшняя прорубь сделала её опаснее. Я останусь рядом и попробую провести его через ночь. Обещать больше не стану.
Она прижала ладони ко рту, затем села возле мужа и взяла его за руку.
— Ты слышишь, Ваня? Лекарь останется. Ты только дыши.
Я приказал прокипятить воду, приготовить отдельную кружку и сменить сырые подстилки. Дарье следовало считать дыхание и будить меня при любом ухудшении.
— Кто ещё живёт в доме?
— Мы вдвоём. Детей Господь пока не дал.
— Тогда никого внутрь не пускай. Кашель может передать болезнь. После мокроты мой руки горячей водой с золой, тряпки кипяти. Посуду мужу выдели отдельную.
— Отец Алексей придёт молитву дочитать.
— Через порог пусть молится. Внутрь войдёт после разговора со мной.
Дарья испуганно перекрестилась.
— С батюшкой осторожнее. Он барину всё говорит.
— Что именно произошло у пруда? Почему больного человека повели к проруби?
Она отвернулась к печи и долго поправляла заслонку.
— Иван из старой веры. Его отец и дед двумя перстами крестились. В церковь нашу он прежде не ходил, службы дома читал. После свадьбы отец Алексей требовал, чтобы муж от раскола отказался. Иван всё откладывал.
— А когда заболел, священник объявил причиной раскол?
— Сказал, что крещён Иван неправильно, душа его без защиты осталась. Потому хворь и вошла. Если принять истинное крещение, Господь может исцелить. Иван вчера согласился. Он в жару был, почти ничего не понимал.
— Ты пыталась отказаться?
Дарья посмотрела на дверь.
— Куда мне против отца Алексея? Барский приказчик тоже сказал, что давно пора. Мужу хуже становилось. Я подумала... вдруг правда поможет.
Передо мной сидела напуганная женщина, шестые сутки смотревшая, как муж задыхается. Она хваталась за любую обещанную надежду. Срываться на неё было бессмысленно. Виновника следовало искать в другом месте.