Град Петра

Глава 4

Скучных дней мне всё-таки досталось три. За это время никто не пытался перерезать мне горло, не просил извлечь пулю под наведённым пистолетом, не устраивал налётов на купеческие обозы, да и с политическими интригами вышла накладка. Я ехал на север, спрашивал дорогу у встречных и к вечеру искал место, где Карай мог получить овёс, а я — крышу над головой.

И погода портилась каждый день. Дождь набирал обороты и становился только холоднее. Сначала в нём попадались редкие снежинки, таявшие ещё в воздухе. Потом белые хлопья начали задерживаться на плаще и гриве Карая. По ночам ветер выстуживал избы, а утром возле колодцев появлялись тонкие стеклянные корки. Лужи у дороги схватывались льдом и ломались под копытами с тихим хрустом.

До Петербурга оставалось больше половины пути. У меня имелся один конь, две сумки и весьма приблизительное знание русской географии восемнадцатого века.

Карту Карташев достать не сумел. Дорогой приходилось узнавать направление у крестьян, обозников, постовых и любого человека, бывавшего дальше соседнего прихода. Один советовал ехать через волость, второй уверял, что мост размыло, третий посылал к летнему броду. Я выбирал самый убедительный вариант и надеялся к вечеру не увидеть ту же мельницу с другой стороны.

Навигатор в прошлой жизни раздражал меня, если ошибался на сотню метров. Сейчас я отдал бы за спокойный женский голос, обещающий поворот через пятьсот метров, половину оставшихся денег.

Карай шёл всё медленнее. Грязь тянула копыта, колеи заставляли обходить разбитые участки. Иногда за день мы проходили меньше тридцати вёрст. Мороз сначала скуёт дорогу, затем глубокий снег занесёт развилки, и любая ошибка закончится ночёвкой посреди леса.

Без карты и попутчика я мог уйти в сторону или потерять тракт во время метели. В двадцать первом веке хватило бы звонка спасателям. Здесь спасателям ещё предстояло родиться.

Поэтому останавливаться дольше необходимого я себе запрещал. К полудню давал Караю отдых, проверял копыта и подпругу. До темноты старался добраться до жилья. После Ельца мягкая постель превратилась в роскошь, способную украсть утренние часы.

На четвёртый день дождь окончательно уступил место мокрому снегу. Утром хлопья падали почти отвесно. К полудню ветер усилился и погнал их вдоль дороги. Белая крупа била в лицо, забивалась под воротник. Низкое небо слилось с полями, ближайшие деревья расплылись серыми пятнами.

Я натянул шляпу ниже и позволил Караю искать край колеи. За последним селом мне обещали деревню в пятнадцати вёрстах. Она должна была появиться ещё час назад.

Вместо крыш впереди лежала белёсая пустота. Ветер усилился рывком. Карай остановился и замотал головой. Снег облепил ресницы, из ноздрей валил пар.

— Я тоже недоволен, — сказал я и наклонился к его шее. — Только обратно мы дорогу уже не найдём.

Конь фыркнул, выражая обоснованное сомнение в умственных способностях всадника.

Следы исчезали на глазах. Я спешился, взял повод и пошёл впереди. Под свежим снегом скрывалась жидкая грязь. Сапоги проваливались по щиколотку, плащ тянул назад. Через сотню шагов пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Справа проступила тёмная полоса. Я принял её за лес и свернул туда, рассчитывая укрыться от ветра. Через несколько минут под ногами захрустела сухая трава, затем показалась глубокая канава. Значит, мы вышли к краю дороги. Направление удалось сохранить.

Я снова сел в седло и держался за канаву, пока та не ушла под нанос. Оставались ветер, память о поворотах и Карай, который упрямо возвращался левее.

Спорить с ним я перестал. Конь чувствовал дорогу копытами лучше, чем я видел её глазами. Через четверть часа впереди мелькнул плетень. За ним возникла низкая крыша, потом вторая. Я выдохнул и похлопал Карая по шее.

Деревня стояла в лощине, половину домов скрывал склон. Из труб тянулся дым. Людей на улице почти не было. Разумный человек сидел у печи и благодарил судьбу за отсутствие необходимости ехать в Петербург.

Я уже выбирал двор для ночлега, когда сквозь ветер донёсся протяжный голос. Слова разобрать не удалось. Голос то поднимался, то падал, выдерживая один и тот же торжественный ритм. Следом ответили несколько человек.

Молитва.

Я повёл Карая на звук. Возле церкви стояли две телеги и десятка полтора крестьян. Люди теснились у проруби в широком пруду. На снегу лежали доски, рядом горели два факела, почти бесполезных при дневном свете.

Священник в мокрой рясе читал молитву, подняв крест. Перед ним двое мужиков держали под руки раздетого человека.

У того подкашивались ноги. Голова свисала на грудь, кожа посинела от холода. Его рубаха и кафтан лежали на досках. Рядом плакала молодая женщина, прижимая к лицу платок.

Я остановился у плетня, ещё надеясь, что ошибся. Мужики подняли больного и опустили в прорубь по грудь. Человек захрипел. Тело выгнулось, но сопротивляться он уже не мог. Священник продолжал читать. После короткой молитвы мужики погрузили его с головой и тут же выдернули обратно.

Женщина вскрикнула.

— Довольно! — крикнул я.

Ветер утащил голос в сторону. Никто не обернулся. Мужики снова взялись за плечи больного с намерением в очередной раз окунуть его внутрь хладной воды.

Я бросил повод мальчишке у плетня и протиснулся через толпу.

— Остановитесь! Вы его сейчас убьёте!

Один из державших мужчину повернул голову. Этого хватило, чтобы я перехватил больного под мышки и потянул к доскам. Второй мужик удержал ноги. Вместе мы вытащили человека из воды.

— Кто таков? — потребовал священник. — Обряд идёт!

— Лекарь. И ваш обряд он уже не переживает.

Больной почти не дышал. Я опустился на колени, повернул его голову набок и очистил рот от воды и слизи. Пульс на шее прощупывался частый, слабый. Из груди вырвался судорожный кашель. На губах появилась розоватая мокрота. Он дышал часто, поверхностно, со стоном на каждом вдохе. Даже сквозь шум ветра слышались влажные хрипы.

— Дайте сухую одежду и одеяло! — приказал я.

Молодая женщина первой бросилась к сложенным вещам.

— Иван! Ванечка, слышишь меня?

Мужчина открыл глаза, но взгляд не задержался на её лице. Его снова затрясло. Зубы стучали, пальцы посинели.

Я накрыл его кафтаном и растёр мокрые плечи сухой рубахой. Требовались сухая постель, тёплое питьё и постепенное возвращение тепла.

— Где он живёт? — спросил я женщину.

— Вон там, за амбаром. Третья изба.

— Показывай дорогу.