Страница 77 из 92
Глава 33
Ближе к полудню следующего дня на горизонте наконец замерцали очертания Закатных земель. Воздух был густым, влажным, тяжёлым от незнакомых запахов, обжигающе горячим на вдохе. Моя двухдневная дрема, в которую я погрузилась, чтобы восстановить силы, сменившаяся тревожным бодрствованием, позволяла мне поспать от силы пару часов без сновидений.
Ещё вчера я сменила свой утеплённый камзол на полотняный, но сейчас даже он казался невыносимо душным. Я стояла у окна каюты в одной лёгкой, белой рубашке, чувствуя, как капли пота скатываются по спине. Солнце здесь висело раскалённым медным диском, заливая всё вокруг ослепительным светом. Воздух дрожал от зноя, и единственной мыслью, крутившейся в голове, была навязчивая дума о холодной воде.
Я вспомнила Серебристое озеро, находящееся севернее от замка Асгертов. Наши семейные вылазки, когда мы с Артемисом часами резвились в воде, пока губы не синели, а пальцы не сморщивались. Мама кричала с берега, грозя выдуманными карами, но в её глазах светилась улыбка. Водные схватки с Артемисом, где наши няньки были мокрые до нитки… Как же я по ним всем соскучилась. Я мысленно дала себе слово – если этот Правитель окажется хоть немного понимающим, я напишу им всем в ближайшее время. Родителям. Артемису. Обо всём этом путешествии, о море, о жаре… добавив щепотку щемящей ностальгии.
Мои мысли прервал нарастающий шум. «Морская Звезда» плавно вошла в огромную, усеянную десятками кораблей гавань и начала манёвры для швартовки. Открывая взору Пристань Полудня.
Город буквально сверкал. Белоснежные известняковые здания с плоскими крышами ступенями поднимались от бирюзовой воды залива вверх, по склонам холмов. Сотни окон и украшений на фасадах были отделаны потемневшей медью и полированной латунью, и сейчас, в зените, они отражали солнце с ослепительной силой, словно весь город был усыпан горящими самоцветами. Именно в этот час он полностью оправдывал своё название, превращаясь в гигантский светильник, зажжённый в честь солнца.
Воздух над портом колыхался от жары и звенел. Звенел от тысячи голосов, скрипа блоков, криков чаек и торговцев. Перезвон колокольчиков, висевших на мачтах рыбацких лодок, смешивался с гулом огромного восточного базара, что раскинулся прямо на набережной.
Пахло совсем иначе, чем в Ясеневой Гавани. Не рыбой и смолой, а пряностями, которые щедрой рукой сыпали в мешки и горшки: куркумой, кардамоном, чем-то острым и дымным. Пахло обжаренным кофе, сладкими фруктами, кожей и песком.
Люди на набережной были пестры, как ковер. Кричащие торговцы в ярких тюрбанах, смуглые грузчики с блестящими от пота торсами, женщины в лёгких, цветастых тканях, воины в практичных, но богато украшенных доспехах с изогнутыми клинками за спиной. Всё двигалось, шумело, кипело жизнью, такой непохожей на чопорное, сдержанное спокойствие Гилдмура.
Нас окружила лодка со стражей залива в расшитых жилетах. Среди них был Наблюдатель – человек, записывающий все прибывающие и уходящие суда. Я видела, как Даарио вышел к ним навстречу. Его гордая осанка, властный, спокойный вид мгновенно расставили всё по местам. Это был
его
дом.
Его стихия
.
А я стояла у перил, чувствуя себя песчинкой в этом сияющем, шумном, чужом месте. Моя клетка может сменить обивку, и от этого не становилось легче. Сердце сжималось от тревоги и тоски по дому, но в то же время в груди теплился крошечный огонёк любопытства и надежды, что я смогу
договориться
с Сирианом. Что ждёт меня здесь, в этом ослепительном мире?
Джестис подплыла ко мне лёгкой походкой в изящном платье сиреневого цвета, сейчас она больше походила на принцессу, чем я, в рубахе и свободных штанах с высокой посадкой. Она оглядела меня с головы до ног и нахмурилась.
– Тебе стоит переодеться, пока не поздно, – когда она заговорила со мной таким строгим голосом, я невольно вспомнила маму. – Ты меня слышишь?
– Прости, задумалась, – ответила я, вернувшись к реальности. – Пойдём вместе?
Джестис кивнула, и мы быстро вернулись в каюту. Покопавшись в сундуках, мы нашли лёгкое, лазурное, струящееся платье и серебряный кулон с большим изумрудом, который отец подарил мне на шестнадцатилетие. Аккуратные серьги в виде капелек сочетались с образом. Джес помогла расчесать и уложить волосы, заколов одну сторону гребнем в приличную причёску, насколько это было возможно при таких скудных условиях. Взглянув на себя в зеркало, я увидела сходство с мамой, отчего на душе потеплело.
Дверь в каюту резко распахнулась, и мы с Джестис вздрогнули так, словно нас ударили плетью. На пороге, окаменев, застыл Дэрил. Его взгляд скользнул по нам, потом по смятой одежде, разбросанной на кровати в процессе сборов, и густая краска стыда залила его лицо. Он потупился, низко и стремительно поклонившись, словно пытаясь спрятаться.
– П-прошу прощения, В-ваше Высочество! Я н-не знал, что вы з-здесь, – заторопился он, заикаясь. – Меня отправили за вещами…
– Всё в порядке, Дэрил, – поспешила я успокоить его, хотя моё собственное сердце всё ещё бешено колотилось. – Мы просто решили переодеться. Проходи. Мы сейчас быстро сложим всё, ты пока можешь забрать уже закрытые сундуки.
Гвардеец кивнул, не поднимая глаз, и принялся молча и ловко перетаскивать тяжёлый багаж, стараясь смотреть куда угодно, только не на нас. Когда последняя рубаха была аккуратно уложена, а пара сапогов заняла своё место в сундуке, я обернулась, убедившись, что мы снова одни, и прикрыла дверь.
– Ты не заметила ничего…
странного
в нём? – тихо спросила я, подходя к Джестис.
– В Дэриле? – она нахмурилась, переставая натягивать кружевную перчатку. – Что ты имеешь в виду?
– Он потерял брата. Видел, как тот умер. Его горе было таким… ужасным. Оно висело на нём тяжёлым плащом, сгибало плечи, делало взгляд пустым. Но
сейчас
… Ты не видела, как он недавно смеялся с матросами? Или как сегодня бодро выполнял поручения? Словно… словно ничего и не было.
Лицо Джестис озарилось пониманием.
– Ах, да! Совсем забыла тебе рассказать. Когда ты заболела, я пошла к Тасии за новым настоем для тебя, и там был Дэрил. Он пришел по совету посла Даарио. Я не подслушивала, – она замахала руками, и на её скулах выступил лёгкий румянец. – Просто… стала невольной свидетельницей. Он говорил с ней о брате, умолял помочь, унять боль. Я тогда подумала: как это возможно? Ведь боль же душевная – не какой-нибудь порез, её не залечишь мазью.
Она замолчала, её взгляд стал задумчивым.