Страница 2 из 3
— Слушай меня, Кирилл. Спереди не подходи, к груди снизу не лезь, он тебя не увидит и наступит. Иди сзади, к задней ноге, бедру. Бедро у него самое толстое место, ты видел, и костяк там не сплошной. Там ветви, как у дерева, толстые, с твою талию, и между ними прогалы, в которые проходит человек. Я это видел, когда лежал у него под дёрном. Найди прогал между ветвями бедра, снизу, у самой земли, где висит сено. Раздвинь сено и лезь внутрь.
— Внутрь, — повторил Денисов.
— Внутрь. Между ветвями костяка, вверх, как по лестнице, они идут наискось и держат. Из бедра в корпус, вдоль позвоночной ветви, вперёд, к груди. С каждым шагом там будет теплее, ты почувствуешь. Ядро под грудной ветвью, самое тёплое место, оно будет над тобой, когда ты дойдёшь. Иглу под грудную ветвь, снизу вверх, туда, где горячо. Всё, что в шприце. И сразу слезай, не жди, что будет.
— Из бедра. По ветвям. К груди. Под грудную ветвь, — Денисов дышал в трубку. — А если он ляжет, пока я внутри?
— Тогда ты окажешься между ветвями, а ветви держат. Ложится он медленно. Успеешь.
— Лезу, — отозвался Денисов, и в трубке затрещало, связь оборвалась, и на весь класс пошли короткие гудки.
Я выключил динамик и положил телефон. Руки у меня были сухие. Я это отметил и удивился.
В аудитории никто не говорил. Правый держал очки в руке и не надевал, центральный смотрел в свои листы, не читая. Дронов сидел прямо, не касаясь спинки, и смотрел на меня, я не мог бы сказать, что было у него в лице, в нём не было ничего, что я умел бы прочесть.
— Пятый билет, — сказал Дронов.
***
Пятый билет был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, я его сдал так, как обещал Смолиной, без единой запинки, оболочек через мои руки прошло больше, чем через руки всех четверых за столом вместе взятых, и это простая арифметика. Я говорил про сроки, контроль ритма, про то, на какие сутки можно снимать поддержку и на какие нельзя ни при каких показателях, и слышал себя со стороны так же, как на втором билете, только теперь этот голос мне не мешал. Он работал. Я слушал его и думал про телефон.
Телефон лежал тихо. С того момента, как Денисов сказал «лезу», прошло, по моим подсчётам, минут двенадцать, и за это время человек мог пролезть в бедро четырёхтонного зверя, подняться по костяку к груди и вколоть сто пятьдесят миллилитров под грудную ветвь. А мог и застрять на полпути, между ветвями. Телефон молчал, и я не знал, что это значит.
— Достаточно, — остановил меня Дронов. — Вопросы комиссии.
Четыре вопроса было от Дронова, центральный открыл рот на первом и закрыл его, когда понял, что вопрос уже задан. Все четыре были про метод. Первый был про время пережатия, сколько минут держать стволы при трёхствольной сети до того, как разрыв станет необратимым. Я ответил цифрой, той, что вывел на гидре, и добавил, что цифра одна, и гидра была одна, и что я бы не стал закладывать её в протокол без второго случая.
Дальше он спросил про критерии остановки, по каким показателям прекращать, если Ядро начало сбрасывать ритм раньше расчётного времени. Я назвал три показателя и порядок, в котором на них смотреть.
На третьем вопросе, про повторное применение, можно ли разрывать сеть у одного и того же зверя дважды, с промежутком, я поплыл. Содержание я знал, поплыл я на первом слове, начал говорить «можно», услышал, что говорю, и остановился, «можно» было неправдой. Дронов ждал. Я сказал нет. Я неправильно начал. И ответил заново, что дважды нельзя, потому что контуры после первого разрыва срастаются не там, где были, и вторая развилка ляжет ниже первой, пережать её выше уже анатомически не получится. Дронов в лице не изменился.
Последний вопрос он задал коротко, что я буду делать, если завтра ко мне привезут пятиствольную сеть с мигрирующим осколком, при том, что метод на пяти стволах опасен, а учебник на пяти стволах бесполезен. Я сказал, что не знаю. Что буду думать над столом, а не до него, и на его месте я бы такой вопрос тоже задал, потому что правильный ответ на него нигде не написан.
Правый, с учебником, задал свой единственный вопрос, по учебнику, про дозировку при поддержке оболочки, и я ответил по учебнику, в этом месте учебник был прав. Он кивнул и закрыл книгу. Левый ничего не спросил.
Дронов посмотрел на часы.
— Два часа, — констатировал он. — Покровский, выйдите. Комиссия посовещается.
Я встал, взял телефон со стола и пошёл к двери, уже у двери всё-таки обернулся. Четверо сидели за столом, центральный собирал листы, правый протирал очки, а левый смотрел на Дронова. Дронов смотрел в стол перед собой, на свой лист с тремя записанными строчками, и лицо у него было такое, будто он читал их в первый раз.
Я вышел и закрыл за собой дверь.
***
В коридоре было пусто, стекло работало в обе стороны, я видел их так же, как они. Центральный говорил, глядя в листы, и правый отвечал ему, показывая на учебник, а левый молчал и смотрел на Дронова. Дронов сидел, откинувшись на спинку стула впервые за два часа, и молчал. Звука через стекло не проходило, я отвернулся, читать по губам я умею плохо, а угадывать не хотел.
Я набрал Денисова.
Длинные гудки. Я стоял у стены, спиной к стеклу, прижав телефон к уху, и считал их, на седьмом пошли короткие. Я набрал ещё раз. На этот раз взяли, и первое, что я услышал, было частое дыхание, с присвистом, и потом шёпот.
— Михаил Алексеевич. Я внутри.
— Где внутри? Говори, где ты.
— В бедре. В правом, — Денисов шептал так, будто зверь мог его услышать, и, возможно, был прав. — Я нашёл прогал, снизу, как вы сказали, там сено висело, я его раздвинул. Внутри темно. Ветви толстые, как вы говорили, я лезу по ним. Они шатаются. Михаил Алексеевич, они шатаются при каждом его шаге, я держусь и жду, пока он остановится, и лезу дальше, а потом он опять идёт.
— Ты где сейчас, по высоте?
— Выше бедра. В корпусе, я думаю. Тут теплее. Тут заметно теплее, и я вижу наружу в прогалы, между ветвями просвечивает, там сено тонкое.
— Что ты видишь?
Он помолчал, и я услышал, как он дышит, устраиваясь, и как рядом с ним что-то длинно скрипит, по-деревянному.
— Он стоит, — прошептал Денисов. — Мы остановились. Стоит над бродом, прямо над водой, я вижу воду. На том берегу квадроциклы. Они стоят, заглохли, все четыре, там люди слезли и стоят рядом, один держит ружьё, но не поднимает. Между ними и нами пикап. Матвей. Матвей вылез, он стоит перед пикапом и кричит, руками машет. Они стоят.
Я это представил. Четыре тонны стояли над бродом на четырёх опорах, на том берегу у заглохших квадроциклов топтались люди, а между ними и зверем стоял егерь в штормовке с раскинутыми руками. Внутри зверя, в корпусе, сидел мой врач со шприцем Жане и смотрел на всё это сквозь сено. За два часа комиссия не задала мне ни одного вопроса, ответ на который стоил бы столько, сколько стоил сейчас следующий вопрос Денисова.
— Михаил Алексеевич, я почти у груди. Выше меня тепло, прямо горячо, я рукой чувствую, это оно. Ветвь надо мной, толстая, поперёк. Это она? Грудная?
— Она. Игла под неё, снизу вверх.
— Он шевелится, — шёпот стал быстрее. — Он опять шевелится, Михаил Алексеевич, поднимает руку, я вижу в прогал, правую, он её поднимает и держит, смотрит на них. Колоть сейчас или ждать, пока он встанет ровно? Если он шагнёт, пока я колю, игла уйдёт вбок. Если ждать, он может пойти на них. Колоть или ждать? Михаил Алексеевич?
Я открыл рот.
— Коли сейчас, пока он стоит на четырёх, потому что…
Связь оборвалась без гудков, и в трубке наступила тишина. Я отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Вызов завершён. Я нажал повтор.