Страница 1 из 3
Глава 1
Денисов остановился на краю покоса, там же, где стоял полчаса назад, и посмотрел на то место, где три дня подряд лежал холм. Место было. Покос тоже. Трава на нём стояла примятая, длинной полосой, но ямы под ней не было, как не было и вмятины от четырёх тонн, три месяца лежавших на одном месте. Только примятая трава и пар над ней от земли, ещё не остывшей под холмом.
Он подошёл ближе, продолжая держать шприц перед собой, и обошёл кругом примятую полосу . Борозды не было, отпечатка тоже, и ничто не показывало, куда четыре тонны ушли с этого места. Трава по краям полосы стояла также. Справа, за ельником, выли квадроциклы, теперь дальше, чем раньше, уходя вдоль леса в сторону избы. Слева, к ручью и к болоту, было тихо.
Денисов сделал полный круг, потом второй, и понял, что ходит кругами со шприцем в поднятой руке посреди пустого покоса. Он остановился и посмотрел влево, к ручью, потом вправо и прямо, в ельник, откуда шёл рёв.
Читать след он не умел, его и не было.
Он побежал к ёлке.
Одна палочка. Денисов набрал, и на этот раз длинные гудки шли долго, так долго, что он успел подумать, что Михаил Алексеевич сейчас отвечает на билет и не может взять, и ему придётся решать самому. Потом в трубке щёлкнуло.
— Подожди, — сказал Михаил Алексеевич очень тихо, куда-то в сторону, и потом ещё тише, глуше, уже не ему: — Простите. Живот. Прихватило, я быстро, вы же еще не озвучили билет же. Спасибо.
Денисов услышал шаги и дверь, потом ещё шаги, быстрые, и ещё одну дверь, голос вернулся, уже нормальный, но всё равно вполголоса.
— Говори.
— Его нет, — выпалил Денисов. — Михаил Алексеевич, его нет. Я прибежал со шприцем, а холма нет. Место есть, трава примята, а его нет. Ямы и следа тоже. Я обошёл два раза. Я не знаю, куда он ушёл, там квадроциклы справа, а слева тихо, а прямо ельник, а он четыре тонны, и я не знаю, куда идти.
В трубке помолчали. Денисов слышал, как Михаил Алексеевич дышит, и понимал, что он думает.
— Следа нет, потому что он не давит, — медленно проговорил я. — Он лёгкий для своих размеров, он же не мясо, он костяк и трава. Так. Ослабленный зверь его размера свободно не идёт, ему не хватает сил держаться на ногах. Он опирается. На ходу, рукой, о то, что стоит рядом, о стволы. Я видел, как он тянул руку к медведю и как клал ладонь на землю, он всегда ищет опору. Смотри по стволам, Кирилл.
— По стволам?
— Там, где он опирается ладонью, на коре остаётся мох. Живой, свежий, он растёт на нём самом и переходит на всё, чего он касается, я это видел на камнях у холма ещё в первый день, только тогда не понял откуда. Ищи на стволах мох на высоте его руки. Метра три, три с половиной от земли. Выше твоей головы, выше поднятой руки. Полоса или пятно, свежее, зелёное, на коре, где мху не место. Найдёшь одно, ищи следующее в ту же сторону. Он идёт по стволам, как по перилам.
Денисов обернулся к ельнику. Ели стояли стеной, с голыми стволами внизу и с лапами выше человеческого роста, гладя на уровне своих глаз, он ничего не видел. Он поднял голову.
На третьей ели от края покоса, на высоте, до которой он не дотянулся бы и с прыжка, кора была зелёной. Пятно шириной с кухонный стол, влажное и зелёное так, как не бывает зелёной осенняя кора.
— Вижу, — выдохнул он. — Одно вижу. На ели.
— Иди к нему. От него смотри дальше. Позвони, когда догонишь. И Кирилл, когда догонишь, не подходи спереди.
Денисов сунул телефон в карман, не разъединяя, перехватил шприц и пошёл к ели с пятном, обходя её так, чтобы видеть стволы за ней. Второе пятно он нашёл через двадцать шагов, на сосне, на той же высоте, в стороне от квадроциклов, к ручью. Он побежал.
***
Второй раз меня отпустили молча. Я сказал про живот, извинился, центральный только посмотрел на часы и что-то записал, правый снова хмыкнул, уже без кулака, а левый впервые за утро повернул голову и посмотрел на меня оценивающе. Дронов кивнул. Когда я вернулся, все четверо сидели в тех же позах.
— Второй билет, — объявил Дронов, и я понял, что он вернулся к пропущенному. — Оболочка Ядра. Классификация повреждений и тактика при каждом.
Второй билет я сдавал на автомате, и теперь я целиком слышал себя со стороны, от начала до конца, будто отвечал не я, а кто-то. Голос был ровный, слова стояли в правильном порядке, я прошёл классификацию с её четырьмя степенями и тактику при каждой, а потом показания к операции. Я говорил и одновременно считал, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до третьего сколько, куда он идёт, к ручью, броду, зачем ему брод, а квадроциклы тоже пойдут через брод, потому что другой дороги к избе нет, Матвей это сказал ещё вчера.
— Достаточно, — сказал Дронов, когда я дошёл до противопоказаний. — Четвёртый билет.
Четвёртый был про эфирограф, про чтение модели и про типовые ошибки чтения, на нём я поплыл бы до того, как купил эту трёхсоткилограммовую машину и перестал с ней расставаться. Я отвечал и смотрел на телефон, скрывать это было уже бесполезно, все это видели.
Телефон завибрировал на середине фразы про ложную тень от узла.
Я не успел даже договорить фразу, а третьего объяснения у меня, честно говоря, и не было, потому что живот и мочевой пузырь я использовал, а третьего органа, на который можно сослаться при комиссии, у человека нет. Дронов положил ладонь на стол, плашмя, без хлопка, и от этого центральный перестал писать.
— Покровский, — сказал Дронов. — Куда вы всё время бегаете?
Телефон дрожал. Я посмотрел на экран, на имя, потом на Дронова, и у меня было мгновение на то, чтобы придумать, что сказать, и за это время я понял, что придумывать не буду, хотя и смог бы. Дронов сидел передо мной с тем же лицом, с каким показывал мне гидру в закрытом крыле и говорил «вы оперировали, вы и ведёте», и врать ему было глупо.
— Там зверь, — ответил я. — В лесу под Питером, в карантине. Коповник. Эфирный великан, ферал, Ядро пятого-шестого уровня, четыре тонны. Он болен, у него гаснет Ядро, я осматривал его во вторник и оставил там своего врача на замерах. Сегодня утром рядом с ним начали шуметь, и он встал. Ему нельзя вставать, он этого не переживёт. Мой врач там один, и я говорю ему по телефону, что делать, потому что больше некому. Если я не отвечу, зверь умрёт, а затем и весь лес. Вот куда я бегаю, Владимир Константинович.
За столом стало тихо.
— Коповники, — подал голос левый, и голос у него оказался высокий, не по фигуре. — В реестре ферал-зверей коповники не значатся. Ни в одном.
— Значит, реестр неполный, — ответил я.
— Помолчите, — бросил Дронов левому, не повышая голоса, и левый замолчал на полуслове. Дронов посмотрел на меня, перевёл взгляд на телефон и снова на меня.
— Отвечайте здесь, — распорядился он. — Громкую связь. При комиссии.
Я взял телефон, провёл пальцем, нажал на динамик и положил обратно на стол, на середину, чтобы все слышали. Из телефона донёсся шум ветра и тяжелое дыхание, с хрипом, и голос Денисова на весь класс.
— Михаил Алексеевич! Я догнал. Я его догнал, он у ручья, ниже холма, метров триста, он идёт вдоль берега, к броду. Медленно. Он идёт на четырёх, руками тоже, останавливается через каждые шагов десять и стоит. Я перед ним стоял, кричал, махал руками. Потом перед ним встал, прямо перед мордой, он на меня посмотрел и пошёл дальше. Ноль реакции. Шприц у меня в руке, а до груди я не достаю, грудь у него на высоте второго этажа, когда он на четырёх, я до колена ему не достаю. Михаил Алексеевич, как до Ядра добраться? Куда колоть?
Голос Денисова разносился по аудитории, от доски до окна, и четыре человека высшей категории слушали, как мой врач докладывает с берега ручья про четырёхтонного зверя, которого нет в реестре. Правый снял очки, центральный положил ручку, оба смотрели на телефон так, будто из него сейчас вылезет коповник.