Страница 77 из 87
Глава 22
До ворот Ефремов дошёл сам. За ними силы оставили его разом, и трость выскользнула из левой руки и ударилась о доски. Я подхватил атамана под здоровое плечо, Коршунов навалился с другой стороны. Вдвоём мы дотащили его до комнаты Озерова и уложили на тот же стол. На кафтане возле ключицы проступило небольшое тёмное пятно.
— Я предупреждал, что рана откроется.
— Зато город пока не открылся от края до края, — выговорил Ефремов.
Он попытался улыбнуться, однако губы только дрогнули. Шульц уже разрезал нитки на рукаве и осторожно снял кафтан. Кровь прошла сквозь верхние слои повязки, дальше не добралась. Пульс под пальцами оставался частым, рука сохраняла тепло. Мы сменили наружное полотно, туже прибинтовали плечо и снова укрыли атамана.
Карташев вошёл следом. За ним солдаты внесли Поздеева. Бывший старшина ещё не очнулся. Чиновник приказал запереть его в дальней комнате, заковать ноги и поставить у двери четверых часовых. У пленника отобрали пояс, сапоги, пуговицы с чекменя и даже шнурок с нательным крестом.
Белена могла вызвать бред, судороги и внезапную ярость. Я попросил положить Поздеева на бок, оставить воду и следить за дыханием. Карташев назначил для этого отдельного солдата.
С улицы донёсся стук в ворота. Поручик выглянул через бойницу, поговорил с кем-то и распорядился открыть проход.
Во двор внесли первых раненых. На носилках лежал молодой драгун с простреленным бедром. За ним двое казаков волокли товарища, державшего обе ладони на животе. Следом появился мальчишка с рассечённой головой, не узнававший собственного отца. За воротами ждали новые люди.
Ночной бой закончился для тех, кто ещё мог держать оружие. Для нас он только начинался. Я велел переносить тяжёлых в большую комнату, ходячих оставить во дворе и сразу разделить раненых в живот, грудь и конечности. Приказ пришлось повторить дважды. Казаки не желали лежать рядом с солдатами, солдаты хватались за ружья при каждом резком движении людей в чекменях. Тогда я сорвал со стены простыню, расстелил её на полу и объявил, что на одном краю будут умирать государевы люди, на другом — войсковые, если они продолжат спорить.
Это подействовало. Ружья отнесли к воротам, раненых уложили рядами. У драгуна пуля прошла навылет через наружную часть бедра, не задев кость и крупные сосуды. Я затампонировал отверстия и перешёл к казаку с животом. Клинок вошёл справа, ниже рёбер. На рубахе темнело содержимое кишечника. Шансы оставались ничтожными, но раненый смотрел на меня и просил позвать брата.
Я велел готовить стол. Пальцы не слушались. Когда я взял иглодержатель, металл дрогнул перед глазами. Заразные дома, могила Гаврилы, бой и операция Ефремова слились в одну длинную смену.
Шульц поймал меня за запястье.
— Отдайте инструмент.
— Я открою рану. Вы посмотрите кишечник.
— Вы сейчас промахнётесь мимо кожи.
Я вырвал руку, взял иглу и попытался провести нить через ушко. Конец ткнулся в металл, согнулся.
— У нас во дворе ещё люди.
— Поэтому вы уйдёте спать.
— Карл, вы один их не вытянете.
— Вместе с лекарем, который падает на стол, я потеряю больше. Сколько часов вы спали за трое суток?
Я не смог вспомнить. Шульц забрал иглодержатель, вложил его в руку помощника и подтолкнул меня к двери.
— Я проведу операцию. Ранения в конечности оставлю ученикам. Если потребуется ваше решение, вас разбудят.
— Здесь нет моих учеников.
— После последних дней их половина Черкасска. Для начала достаточно.
Я попытался осмотреть следующего раненого, сидевшего у стены. Пол качнулся, колени ослабли. Пришлось схватиться за дверной косяк. Шульц оказался рядом.
— Теперь вы пойдёте сами или мне приказать солдатам отнести вас?
Спор закончился. До дальней комнаты я всё равно не добрался. Опустился на ближайшую лавку в коридоре, собираясь посидеть несколько минут, и положил голову на свёрнутый кафтан.
Последним звуком стал скрежет передвигаемого стола. Я проснулся от собственного рывка. Несколько мгновений видел только потолок и солнечный прямоугольник на стене. Затем вспомнил раненых во дворе, казака с распоротым животом и дрожащую иглу.
Подняться удалось слишком быстро. В глазах потемнело, пришлось снова сесть. Лавка стояла там же, но меня успели укрыть тулупом, под голову положили мешок с тряпьём. В коридоре было тихо. За окном солнце поднялось выше крыш.
Я нашёл солдата у лестницы и спросил, сколько времени.
— К полудню идёт, господин лекарь.
— Какому полудню?
Часовой посмотрел на меня настороженно.
— Следующего дня. Вы почти сутки проспали.
Я оттолкнулся от стены и пошёл к большой комнате. За дверью обнаружились чистый пол, три занятых тюфяка и два пустых стола. Запах крови сменился уксусом и горячей водой. Молодой драгун спал, его нога была закреплена между досками. Казак с ранением живота лежал ближе к печи. Повязка закрывала ему половину туловища, дыхание оставалось слабым, однако он был жив.
Шульц сидел возле окна и писал в журнале. За прошедшие сутки он постарел на несколько лет: глаза покраснели, щёки ввалились, на подбородке проступила тёмная щетина.
— Почему меня не разбудили?
— Потому что я запретил.
— Сколько умерло?
Доктор отложил перо.
— Двоих принесли слишком поздно. У одного пуля вошла в череп, второй потерял кровь из бедренной артерии ещё на улице. Казак с ранением груди умер во время операции. Ещё один не проснулся к утру после удара по голове. Остальных удержали.
Четверых не стало, пока я спал. Я смотрел на пустые места у стены и пытался решить, мог ли изменить хотя бы один исход. Пуля в череп и перерезанная бедренная артерия не оставляли надежды. Что случилось в груди третьего, теперь уже не узнать.
— Казаку с животом вы зашили кишку?
— Разрез оказался один. Я всё сделал.
За сутки Шульц провёл большую часть операций, проверил заразные дома и записал назначения. Впервые с начала хвори я мог исчезнуть почти на день, и работа не остановилась.
Я осмотрел троих оставшихся. Драгун двигал стопой и чувствовал пальцы. Живот раненого казака пока оставался мягким, жар ещё не начался. Третьему Шульц соединил рассечённое сухожилие и оставил рану открытой для оттока. Здесь я бы сделал почти то же самое.
Во дворе ждали пятеро ходячих. Им требовались смена повязок, удаление щепок и швы на неглубоких порезах. Я успел обработать плечо, рассечённую ладонь и рваную рану на щеке. За четвёртого взялся Шульц.