Страница 73 из 87
Глава 21
Меня разбудили за плечо. Я поднял голову и несколько секунд смотрел на стоявшего передо мной Шульца, не понимая, где нахожусь и почему доктор склонился над столом. Потом заметил простреленные ставни, опрокинутую лавку у двери и солдата с ружьём в коридоре. Память вернулась вместе с болью в шее и тяжестью в висках.
Я уснул прямо за столом. Перед лицом стояла ступка с густой бурой мазью, рядом лежала короткая деревянная трубка толщиной в палец. Из неё торчал конец тонкой иглы, обмотанный ниткой. На дне кружки засох остаток крепкого настоя.
Некоторое время я пытался вспомнить, зачем всё это приготовил. После операции Ефремова руки ещё продолжали работать, хотя голова уже отказывалась. Среди лапчатки, собранной за городом, мне попались белена и дикий мак. Белену Устинья велела сразу выбросить. Я отложил несколько листьев, затем добавил остаток опийного состава, который Шульц выдал для тяжелораненых и внёс в расходную тетрадь. Получившаяся смесь могла усыпить человека, вызвать бред или остановить дыхание. Точную дозу без весов определить было невозможно. Именно поэтому я сделал одну иглу и собирался применить её лишь в крайнем случае. Да, на японца в тёмных тряпках я совершенно не смахивал, но по детству успел потренироваться с духовой трубкой, и получалось у меня весьма недурственно.
— Сколько я спал?
— Меньше часа, — ответил Шульц. — На улице светает. Стрельба почти прекратилась, зато людей перед домом стало вдвое больше.
Он говорил с запинками и дважды оглянулся на дверь. Обычно доктор подбирал слова долго, особенно когда хотел возразить. Сейчас он вовсе не мог начать объяснение.
— Что с атаманом?
Шульц сжал губы и поманил меня за собой.
Комната Озерова находилась через коридор. У стены сидел Коршунов, положив ружьё на колени. Карташев стоял возле окна и через щель в ставне следил за двором. На столе лежал Ефремов. Его укрыли двумя одеялами, под ноги положили свёрнутый тулуп. Лицо оставалось бледным, губы посинели, но глаза были открыты.
Атаман повернул голову в мою сторону.
— Выглядишь хуже меня, пражанин.
Голос прозвучал тихо и хрипло. Для меня этого хватило. Я подошёл к столу, приложил пальцы к шее, затем проверил запястье. Пульс стал полнее и немного реже. Правая кисть сохраняла тепло, пальцы двигались. Повязка возле ключицы оставалась сухой. Ефремов пережил первые часы после кровопотери, хотя любое усилие ещё могло отправить его обратно в беспамятство.
— Как давно пришли в сознание?
— Успел выслушать немца. Он утверждает, что вставать мне нельзя.
— Доктор прав. Вам даже говорить пока следует меньше.
— Говорить придётся много. Сначала докладывай.
Я попросил дать ему тёплой воды с мёдом. Ефремов выпил несколько глотков и потребовал продолжать. Пришлось начать с Гаврилы, найденного в колодце. Я рассказал о мешках с заражённой грязью, чистом источнике в расположении солдат, двух волнах болезни и ночном вскрытии. Имя Воблы заставило атамана нахмуриться. Показания больного Карташев уже успел записать через писаря, поэтому добавил точные слова о людях Поздеева и нападении после ослабления гарнизона.
Ефремов слушал молча. Только один раз попросил повторить сумму, найденную у вдовы Гаврилы. Двенадцать рублей оказались достаточно большими деньгами, чтобы купить помощь бедного казака, и достаточно малыми для человека, готового утопить город в собственной заразе.
Дальше пошёл отчёт о ночном нападении. Конные вошли с востока, люди со стругов ударили по пристани, несколько местных караулов перешли на их сторону. Солдаты удержали три квартала и дом Карташева. У атаманского двора бой почти закончился. Часть казаков разошлась, часть пришла к этому дому требовать Ефремова. Поздеев находился среди них и уже объявил, что государев чиновник захватил власть, а пражский лекарь зарезал раненого атамана.
— Сколько потеряли? — спросил Ефремов.
Карташев назвал восемь погибших солдат и одиннадцать тяжелораненых. Казаков насчитали больше двух десятков, хотя тела продолжали находить на улицах. Среди горожан тоже были убитые. Ночную стрельбу никто не мог разобрать по сторонам.
Ефремов закрыл глаза. Грудь под одеялом поднималась неглубоко. Я решил, что он снова теряет сознание, и потянулся к его шее. Атаман отвёл мою руку.
— Значит, Михаил всё же решился.
В его голосе не осталось прежнего сомнения. Поздеев много лет находился рядом с ним, ходил в походы, мирил станицы, спорил о власти Петербурга. Ефремов до последнего искал другое объяснение. Теперь это объяснение стоило Черкасску отравленных колодцев и нескольких десятков жизней.
— Прикажите поручику очистить улицу, — сказал Карташев. — Когда подойдут остальные драгуны, я арестую Поздеева и старшин, которые его поддержали.
— Тогда половина толпы решит, что государевы солдаты схватили казаков после убийства атамана, — ответил Ефремов. — До вечера полыхнут станицы.
— Вы предлагаете ждать, пока они возьмут дом?
— Я предлагаю выйти.
Атаман сбросил одеяло и поднялся в одно движение. Доктор попытался перекрыть ему путь, но я остановил его жестом и поддержал Ефремова за левое плечо. Он попросил сесть, лицо мгновенно посерело, а крупные капли пота выступили на лбу. Казак переждал головокружение, свесил ноги и потребовал принести одежду.
— Вы потеряли слишком много крови, — сказал Шульц. — Несколько шагов могут открыть перевязанный сосуд.
— Если останусь здесь, сосуды скоро станут последней моей заботой.
Карташев встал между столом и дверью.
— Я отвечаю за безопасность государева следствия. Выпустить вас к вооружённой толпе после покушения я не могу.
Ефремов посмотрел на него снизу вверх. Даже сидя в одной рубахе и с повязкой через грудь, он сумел заставить обер-аудитора замолчать.
— Алексей Петрович, за дверью мои казаки. Они пришли за мной. Если выйдут ваши солдаты, начнётся второй бой. Если выйду я, они хотя бы выслушают.
— Вы можете умереть на крыльце.
— Тогда умру у всех на глазах, и Поздееву будет труднее объявить, что меня тайно зарезали.
Чиновник сжал челюсти. Он привык запрещать, опираясь на полномочия Военной коллегии, но сейчас бумага не могла остановить людей за воротами. Я видел это ещё ночью. Дом выдержал один приступ. Второй мог закончиться пожаром.
— Пусть идёт, — сказал я.
Шульц резко повернулся ко мне.
— Вы понимаете его состояние?