Страница 72 из 87
Коршунов убрал полотно. Кровь сразу заполнила отверстие. Я расширил рану вдоль волокон грудной мышцы. Ефремов выгнулся, ремень заскрипел на зубах. Шульц развёл края крючками и промокнул кровь. В глубине ничего не было видно.
Пришлось искать пальцем. Канал уходил под мышцу, вдоль верхних рёбер. Главный сосуд проходил глубже и ближе к руке. Его пульсация ощущалась ясно. Кровь шла из меньшей ветви, спрятанной в разорванной ткани.
Снаружи грохнул залп. Одно из оконных стёкол лопнуло, хотя ставня удержалась. С потолка посыпалась пыль. Шульц даже не поднял головы.
— Ниже вашего пальца, — сказал он. — Там снова набирается.
Я сместил давление. На мгновение показалась алая струя. Зажим вошёл почти на ощупь и сомкнулся со второй попытки. Кровь ослабла, но не прекратилась. Разорванный сосуд разошёлся на два конца.
— Держите первый.
Шульц перехватил зажим. Я нашёл второй конец глубже в мышце, вытянул его крючком и пережал. Под каждый легла отдельная лигатура. Нити затянулись, рана перестала быстро наполняться.
Ефремов выпустил ремень и тяжело вдохнул.
— Уже закончили?
— Кровь остановили. Пуля осталась у лопатки.
— Тогда доставай.
Голос стал тише. Пульс под моими пальцами едва чувствовался. Кожа на лице похолодела. Оставить свинец можно было, если он лежал глубоко и попытка извлечения грозила новой травмой. Здесь пуля находилась почти под кожей, а длинный грязный канал требовал выхода.
Мы повернули атамана на левый бок, не отпуская перевязанные сосуды. Твёрдый край пули двигался под пальцем возле лопатки. Я сделал короткий разрез над ним. Шульц надавил с другой стороны, и в ране показался сплющенный свинец.
Щипцы захватили его за край. Пуля вышла вместе с клочком ткани и упала в миску. На дне звякнуло тяжёлое серое пятно.
Ефремов этого уже не услышал.
Голова атамана обмякла, правая рука соскользнула со стола. Коршунов позвал его по имени. Ответа не последовало.
Я проверил шею. Пульс сохранялся, редкий и слабый. Дыхание стало поверхностным.
— Он жив. Поднять ноги, укрыть всем, что найдёте. В рот ничего не лить.
Шульц промыл канал тёплым раствором. Мы оставили полотняный дренаж между двумя отверстиями, сблизили переднюю рану редкими швами и туго перебинтовали плечевой пояс. На операцию ушло меньше часа. За это время внизу дважды стреляли из окон, один солдат умер у лестницы, ещё троих принесли во двор.
Когда последний узел лёг на повязку, с улицы донёсся новый крик. Собравшиеся требовали показать атамана. Кто-то объявил, что его застрелили по приказу Карташева. Другие уверяли, что пражский лекарь уже дорезал Ефремова на столе. Слух успел пройти через осаждённый квартал быстрее любого посыльного.
Карташев стоял возле двери. На его камзоле темнела чужая кровь, пистолет оставался за поясом.
— Он выживет?
Я посмотрел на бескровное лицо Ефремова. Перевязанные сосуды больше не кровили, воздух проходил в оба лёгких, рука сохраняла тепло. Мы устранили то, что могли устранить ножом и нитью. Потерянную кровь вернуть было нечем.
— Если придёт в сознание до утра, надежда будет. Сейчас остаётся согревать, следить за дыханием и молиться.
— Мне нужен ответ для людей.
— Другого ответа у меня нет.
Очередной удар снаружи потряс ворота. Солдаты в сенях подняли ружья. С площади донеслось имя Поздеева, подхваченное десятками голосов. Шульц сел возле стола и положил пальцы на запястье атамана. Я остался с другой стороны. Между нами лежал человек, чьё сердце пока продолжало биться, а за стенами уже делили его власть.
— Просыпайтесь, Степан Данилович, — тихо сказал я. — Иначе к утру нас здесь разорвут.