Страница 33 из 74
Куйбышев за окном был тёмным, сонным и каким-то уютно-домашним. Жёлтые квадраты окон в пятиэтажках, силуэты деревьев, редкие неоновые вывески: «Гастроном», «Сберегательная касса», «Атом служит миру», «Наш труд тебе, Отчизна», «Решения… воплотим в жизнь». Никакой другой рекламы, никаких билбордов. Глаз отдыхал. Я смотрел на этот город и думал о том, что через сорок лет он изменится до неузнаваемости, обрастёт высотками, задохнётся в пробках и во многом потеряет вот эту свою тихую, немного наивную душевность.
А потом я сам себя оборвал: мир движется вперёд. Общество меняется, меняется его мораль и цели отдельных людей. Так было и так будет, и нечего ныть. Перемены неизбежны в любом случае.
Но мы любим то время, когда были молодыми и сильными. И вот оно, это время, только я здесь не молодой и не сильный.
Подъехали к общежитию. Я расплатился, накинув сверху рубль «за скорость», и вывалился в прохладу ветерка с Волги.
В общежитие я проскользнул, сделав морду кирпичом и опустив упакованный букет так низко к полу, как мог, загораживая его от вахтера и укрывая за сумкой. В комнате было душно. Я приоткрыл форточку, быстро скинул сумку с робой в угол. Спрятал банковскую карточку в тумбочке. Потом подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик в неплохо сидящих на нём джинсах, в рубашке-поло и лёгкой ветровке Uniqlo, которая стоила бы здесь по нынешним дефицитным временам как бы не половину (а то и много больше!) моей советской зарплаты.
Но этого здесь никто не знает. А ветровку я застегну, когда буду выходить из общежития.
Выглядел я… незнакомо.
Слишком хорошо для простого работяги. Ухоженно. В Самаре это была обычная одежда для прогулки, а здесь — показатель достатка и связей. Но переодеваться я не стал. Пусть видит. «Женщины любят загадки, ну вот пусть Тамара и поразгадывает», — усмехнулся я.
Букет. Я не стал разворачивать крафт-бумагу, я помнил эти бутоны. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные. Аромат от них шёл такой… ммм! Что надо! Я захватил бумажный пакет с конфетами Merci.
Но на чай сегодня рассчитывать не стоит. Это СССР, здесь на первом свидании чай мужчине не предлагают.
Что же, пора. Ужин в столовой закончился.
Я вышел на улицу. Ветер немного усилился, гоняя по асфальту листья. Я встал дальше за углом общежития, чуть поодаль от входа, у дерева, так, чтобы видеть дорогу, по которой Тамара обычно уходила с работы. Да, я несколько раз видел её уход в окно. Да, приглядывался. И теперь даже понимаю почему. Стало почему-то вдруг жарко, и я немного расстегнул «молнию» на ветровке.
Мимо прошла увлечённая друг другом парочка, не обратив на меня внимания.
«Где же она? Уже девятый час!» — обеспокоенно подумал я, и тут мелькнул знакомый силуэт.
Появилась она неожиданно, словно вынырнула из густых сумерек. Лёгкая походка, чуть склонённая голова, цоканье каблучков по щербатому асфальту. Тамара. Она шла, не глядя по сторонам.
— Тамара Павловна! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но негромко.
Она вздрогнула и обернулась.
— Константин? — её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. — Вы зачем здесь?
В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем — непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».
Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.
— Да, это я. Жду, — ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. — Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.
— Я и сама прекрасно доберусь до дома, — отрезала она, поправляя сумочку на плече. — И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.
— Всё у меня в порядке с совестью, — сказал я, глядя ей в глаза. — Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.
Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.
— Идиот, значит? — переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. — Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.
— Я не «обычно», Тома. Я — это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.
Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма — длинная, конусообразная — давала определённый намёк на его содержимое.
— Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.
Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.
— Что это, Самарский? — хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!
— То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.
Она взяла букет. Вес её явно удивил — пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще — сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.
Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.
В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.
— Боже мой… Костя… — она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. — Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.
— Места знать надо, — уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?
— Нравятся? Ты шутишь? — она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. — Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…
— Деньги — это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься — это намного дороже любых денег.
Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.
— Ну ты даёшь, Самарский… — покачала она головой. — Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!