Окно в Союз

В прихожей пахло сухими травами и старым деревом. Щиток висел на почётном месте, справа от входа, представляя собой музейный экспонат эпохи раннего застоя.

Чёрный карболитовый корпус, две пробки-автомата — одна белая, другая почему-то чёрная, явно подобранная из того, что было. Счётчик начал потихоньку накручивать киловатты, видимо, Тамара включила чайник или конфорку.

— Только электричество, уж извините, я отключу для работы, — громко сказал я. — Так что готовить вам будет затруднительно.

— Ерунда, — сказала Тамара. — Чайник сейчас закипит, и отключайте. Давайте чаю с дороги попьём, заваривается.

Мы попили чая с печеньем «Юбилейное», неспешно разговаривая о погоде, об автомобилях, о дороге, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и я вернулся к щитку. Отключил ввод. Скинул крышку. Что и требовалось доказать. Старый добрый алюминий, потрёпанный временем и службой. Если проводка старая, вали на алюминий, не ошибёшься. Винты на клеммах ослабли, изоляция подплавилась и стала хрупкой. Ничего, у меня с собой есть медь.

— Так что там с пациентом, мой электродоктор? — раздался голос Тамары. Она стояла в дверном проёме, уже без ветровки, в простом домашнем платье, вытирая руки полотенцем. — Жить будет? Или на свалку истории?

— Будет, но требует пересадки некоторых органов, — я покрутил отвёрткой, показывая на почерневший контакт. — Видите? Займусь сейчас, всё решаемо. Мне бы переодеться только.

Тамара прижала руку к груди.

— Ой, Костя… Константин. А органы электрические нужны для пересадки? В пристройке хозяйственный ящик с какими-то проводами-пробками, я покажу. А вдруг нет нужного?

— Спокойствие, только спокойствие, как говорил один любитель варенья, — я подмигнул ей, стараясь разрядить обстановку. — У меня с собой нужное есть. Поставлю вам нормальный автомат, провода аккуратно оконцую. Ой, да зачем вам это знать, всю эту специфику. Сделаю. Будет надёжно. Всё с собой есть.

Она сразу успокоилась и улыбнулась. Если бы я не видел, как её поварихи чтят, в жизни бы не подумал, что она строгая заведующая столовой в общежитии УВД.

— Спасибо. Вы пока занимайтесь, а я обед соберу. На случай отключения электричества у меня есть газовая конфорка, от баллона работает. Так что голодного мужчины в моём доме не будет! Переодеться можете в этой комнате, — она кивнула на одну из дверей. — Уборная на улице, рукомойник у пристройки, сейчас воды налью.

Я переоделся и принялся за дело. Руки делали привычную работу, казалось, сами по себе. Снять старую проводку. Отмерить медь с запасом. Срезать изоляцию ножом — аккуратно, под углом, чтобы не надрезать жилу. Эх, как мне сейчас стриппера не хватает! Зачистить до блеска. Скрутить кольцо под винт — обязательно по часовой стрелке, чтобы при затяжке его не выдавило. Это в двадцать первом веке сунул провод в пружинный зажим «Ваго», щёлкнул — и забыл. Здесь же каждое соединение — это старание.

Делай хорошо, и будет хорошо.

Я заменил старые пробки на более свежий двухполюсный автомат, который чудом завалялся в закромах Петровича. Пришлось немного повозиться с креплением, но через час щиток выглядел уже не как угроза жизни, а как вполне приличный узел. Протянул все контакты, чувственно, но сильно. Как женщину обнимать — чтобы дух захватило, но рёбра не треснули.

Закончив с прихожей, переместился на кухню. Розетка. Старая, советская, с двумя дырками под тонкие вилки. Корпус треснул пополам, держался на честном слове и слое вековой краски. Тамара в это время резала овощи у стола, и ритмичный стук ножа по доске создавал уютный звуковой фон.

— А вы, Константин, всегда такой молчаливый? — спросила она не оборачиваясь. — Или это профессиональное?

Я усмехнулся, выковыривая остатки старой розетки из подрозетника.

— Ошибаться нам не стоит, электрикам, Тамара Павловна. А болтовня от работы отвлекает.

— Ой, да ладно вам, — она рассмеялась, и смех у неё был звонкий, молодой. — Можно же просто о жизни. Да ещё очень интересно, откуда такие мужчины берутся. Руки золотые, вежливый, на работе трезвый… Подозрительно даже. В наше время такой мужчина — дефицит похлеще югославской стенки.

Я замер на секунду с отвёрткой в руке. Дефицит. Тамара даже представить не может, какой я «дефицит» на самом деле. Не думаю, что много здесь электриков из двадцать первого века.

— Жизнь подровняла, — ответил я, устанавливая новую розетку с керамической основой. — А не пью… На моей работе пить не стоит. Опасно для жизни. Да и после работы не всегда хочется. Иногда разве что «Жигулёвского» пару бутылочек в выходные, под нашего волжского леща.

— Вот и правильно, — серьёзно кивнула она. — Раз не хочется, то и не нужно. Что, уже готово там у вас?

— Принимайте работу, товарищ заведующая, — я защёлкнул крышку и вставил вилку плитки в розетку. Контакт плотный, ничего не болтается. — Можете включать.

Обед на даче — это отдельная история. Варёная картошка, рассыпчатая, присыпанная укропом, от которого запах на весь дом. Помидоры — настоящие, мясистые, корявые, пахнущие солнцем и грядкой, а не парафином, как в супермаркетах будущего. Малосольные огурчики, хрустящие так, что за ушами трещит. И котлеты. Сочные, с поджаристой корочкой. И всё это накладывается на аппетит, нагулянный на чистом воздухе.

Мы ели на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву винограда, рисуя на скатерти причудливые узоры.

— Вкусно? — спросила Тамара, подперев щеку рукой и наблюдая, как я расправляюсь с третьей котлетой.

— Тамара Павловна, — я вытер губы салфеткой. — Если бы я был поэтом, я бы посвятил стихи вашим котлетам. Но я электрик, поэтому просто скажу: это божественно.

Она зарделась, махнула рукой.

— Скажете тоже… Обычные котлеты. Ешьте, ешьте, мужчине силы нужны.

После обеда, когда посуда была вымыта (я порывался помочь, но был изгнан из кухни с формулировкой «не мужское это дело»), Тамара предложила прогуляться.

— Здесь до Волги рукой подать, — сказала она, накидывая на плечи ветровку. — Пока погода хорошая, жаль дома сидеть. Зимой ещё насидимся.

Мы шли по дачной улице, изредка шурша начинающей облетать листвой. Дачи вокруг были разные: кто-то уже строился капитально, кто-то доживал в щитовых домиках. Где-то играла радиола, кто-то стучал молотком. Жизнь шла своим неторопливым чередом. Мы вышли к спуску. Волга открылась внезапно — огромная даже в этом притоке, синяя, ленивая в своём величии. На том берегу темнели Жигули, уже тронутые осенней позолотой.