Страница 40 из 148
Я позволяю своим рукам обвить его шею, он обнимает меня, и я ненавижу себя за это. Я так долго была сильной, но спустя всего несколько минут в его присутствии я отчаянно жажду его одобрения, его любви.
— Мне страшно от того, что будет, — говорю я и закрываю глаза.
— Нет, тебе страшно от того, кем ты станешь. Но я знаю, что ты будешь великолепна. — Он целует меня в лоб, в щеки, в челюсть. Короткие, нежные поцелуи, в которых нет ни капли того истинного монстра, коим он является. — Мы можем быть великими вместе.
Я знала, что он это скажет. Знала, и какая-то часть меня хотела это услышать. Было бы намного проще поддаться ему.
— Пожалуйста, Рейнджер, не надо. — Но он целует меня, и я не могу бороться.
От его губ на моих у меня подкашиваются колени. Этот поцелуй не такой порывистый, как наш прошлый. Он медленный, добрый, мягкий. За неспешным движением его языка следует жар, и он прижимает мое тело вплотную к своему.
Это тот Рейнджер, которого я знаю. Он позволяет мне видеть мужчину за личиной чудовища, мягкость за выветренным камнем, и я выживала благодаря этим проблескам целых шесть лет. Он кормил меня добротой с ложечки, и я так изголодалась по ней, что всегда терпеливо ждала с открытым ртом, готовая принять все, что он соизволит дать.
Я не глупая. Я знаю, что именно так он меня и сломал. Но эти моменты, эти тихие слова и ласковые прикосновения завлекают меня. И в тот миг, когда я отвечала ему взаимностью, он выпускал на волю зверя, который овладевал мною со страстью, граничащей с насилием. Он не требовал моего тела; я отдавала его сама, по доброй воле.
И его близость заставляет меня жаждать большего.
Я сорвала прекрасный, смертоносный цветок и испила его яда, и теперь мне снова отчаянно нужно вспомнить этот вкус. Дважды я уступала его зверю, и дважды была уверена, что за всю ночь, пока Рейнджер пожирал меня, я ни разу не вдохнула.
— Позволь мне снова обладать тобой, — шепчет он.
Нет.
Я не могу. Я не стану. В прошлый раз я поддалась, одурманенная событиями той ночи, полная силы, которой у меня не должно было быть, и использовала его, чтобы продлить это чувство. Мне не следовало подпускать его к себе.
Но...
— Ты принадлежишь мне, Денвер. — Его губы у моего уха, он расстегивает пуговицу моих шорт. Целует меня в плечо, нежно покусывая вдоль ключицы, пока тянет вниз короткую молнию. Тело дрожит от порыва перехватить его руку и прижаться к ней; я тоскую по разрядке, которую мог дать только он — разрядке, замешанной на опасности и сожалении. — Ты вернешься домой?
Почему я так слаба перед ним? Почему не могу сказать «нет»?
— Я...
Его губы снова на моих, и когда его рука проскальзывает в шорты, он рычит мне в рот:
— Раздвинь ноги, Денвер.
Скажи слово, Денвер.
Воспоминание разрушает морок. Я отталкиваю его и застегиваю шорты; сердце колотится, пока я пересекаю комнату. Дистанция. Мне нужна дистанция от этого гребаного дьявола.
— Нет, я не могу.
Мне не нужно смотреть в его сторону, чтобы понять: его ярость закипела и выплеснулась через край.
— Хватит этих гребаных игр. Собирай вещи. Мы уезжаем. — Он хватает свою сумку и направляется к двери.
Мне хочется швырять в него вещи, ударить его, бороться, сказать, что я не вещь, которой он может помыкать. Но с Рейнджером Люксом это не работает.
— Погоди. — Я бросаюсь к нему. — Просто дай мне эти десять дней. Пожалуйста. А потом я обещаю, что вернусь домой.
— Нет.
— Рейнджер, пожалуйста, — говорю я, вцепляясь в его рубашку. — Десять дней. Я не буду менять рейс. Не буду убегать. Не буду прятаться. Десять дней, и я вернусь домой. — Я знаю, что должна сказать дальше; слова, которые порадуют и ослабят его. Слова, которые какая-то маленькая, глупая часть меня действительно хочет произнести. — Десять дней, и я вернусь к тебе.
Сквозь туман его ярости я вижу тот самый отблеск, который заметила в день, когда впервые вошла в его дом — одинокая, двадцатиоднолетняя, отчаянно нуждающаяся в ком-то, за кого можно зацепиться. Я потеряла все, а он дал мне опору. Он лепил меня, создавал меня, и этот отблеск всегда был там — его потребность в том, чтобы я любила его так же, как он любит меня.
Если бы он только знал.
— Десять дней, и ты возвращаешься домой, — говорит он. — И ты будешь моей. — Я киваю, и он берет меня за подбородок. — Скажи это.
— Десять дней, и я твоя.
Его взгляд опускается к моим губам, но он больше меня не целует. Вместо этого раздается глухой звук — он бросает сумку на пол.
— Тогда надеюсь, та кровать достаточно велика и для меня.
Я едва не давлюсь воздухом, когда он направляется обратно в комнату.
— Что? Ты остаешься?
— На эту ночь — да. Я в любом случае не покинул бы остров, пока отель не проверят. — Он ослабляет галстук и, отбросив его в сторону, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки.
— Что ты делаешь? — Я прижимаюсь спиной к двери, чувствуя, как внизу живота снова начинает тянуть от возбуждения. Я наблюдаю за его пальцами, крупными и сильными, когда они ловко расправляются с каждой пуговицей, открывая взору золотистую кожу.
— Иду в душ.
Он скрывается в спальне, и я наконец-то могу вздохнуть.