Страница 39 из 148
Денвер
— Ты не можешь просто так заявляться.
— Я говорил, что приеду.
— Ты много чего говоришь, чего не имеешь в виду, — огрызаюсь я, бросая пляжную сумку на кровать.
Рейнджер оглядывает комнату, переводя взгляд с дивана на маленькую кухню и телевизор. Он заглядывает в спальню, постукивая пальцами по стене, и, наконец, поворачивается ко мне.
Я стою за диваном, засунув руки в задние карманы джинсовых шорт; пальцы ног больно впились в сандалии. Мне нужно держать дистанцию. Я чувствую себя легковоспламеняющейся, а он — открытое пламя. Я не хочу, чтобы он сжег меня дотла, превратил в ничто, как бы сильно я ни наслаждалась этим жаром перед тем, как исчезнуть навсегда.
Последние три месяца стали самой долгой разлукой за шесть лет нашего знакомства, и часть меня хочет броситься в его объятия. Его лимузин доставил нас в отель, и хотя мы молчали, я украдкой поглядывала на него впервые за долгое время. Он выглядит таким красивым, даже когда злится на меня — а может, в такие моменты особенно. Ему сейчас почти сорок, но ни единая седая нить не портит его черных волос. А его глаза, эти темные глаза, скользят по мне, разжигая огонь, от которого моя пропитанная маслом кожа дрожит в предвкушении чистого, мощного желания. Он мог бы одним этим взглядом поставить любую женщину на колени, но он сосредоточен на мне. Он всегда сосредоточен только на мне.
Он бросает сумку на кофейный столик, достает сигарету и зажимает ее между губами.
— Хороший номер.
Я подхожу к нему, выхватываю сигарету у него изо рта, и он тут же перехватывает мое запястье. Иногда я забываю, насколько он больше меня, да и большинства людей, но это никогда не мешало мне приближаться. Я бы выцарапала ему глаза, представься мне хоть малейший шанс.
Его взгляд перемещается по моему лицу, по моей слабой попытке скрыть синяки, оставленные Адамом. В нем вспыхивает гнев — искра огня в ониксовых глазах.
Сердце замирает, и я шепчу:
— Что?
— Ничего. — Палец за пальцем он отпускает меня. Я иду к дверям на террасу, открываю их и выбрасываю сигарету наружу.
Рейнджер достает другую, чиркая спичкой о коробок. Он единственный человек из всех моих знакомых, кто до сих пор пользуется спичками; он говорил, что ему нравится этот запах. Этот дымный, насыщенный аромат всегда будет ассоциироваться у меня с ним.
Он прикуривает и встряхивает спичку, дым танцует вокруг него. Затем он запускает руку во внутренний карман и протягивает мне телефон.
Я не хочу знать, откуда ему известно, что мой телефон сломан. Потому что если кто-то видел, как я швырнула его в бассейн, значит, они, скорее всего, видели и то, что Итан был в моем номере. От этой мысли сердце уходит в пятки.
Пока я стою неподвижно, Рейнджер подходит вплотную и цепляет пальцами пояс моих джинсовых шорт. Кожа вспыхивает, дыхание перехватывает, когда он притягивает меня ближе и засовывает новый телефон в мой задний карман. Белый дым клубится над его губами; он вынимает сигарету изо рта, но не убирает пальцы.
— Чтобы я мог до тебя дозвониться, — тихо говорит он, всматриваясь в мои глаза; между нами висит густой запах дорогих сигарет. Я пытаюсь контролировать выражение лица, дыхание, все свое поведение, но он видит меня насквозь. Всегда видел. — Скажи «спасибо».
Я сжимаю челюсти, и его пальцы опускаются чуть глубже за пояс джинсов. Похоть прошивает меня насквозь, тело отчаянно жаждет поддаться его прикосновению.
— Спасибо, — быстро говорю я и отхожу подальше.
— Пожалуйста, — он затягивается сигаретой, кончик которой ярко вспыхивает. Выпускает еще струю дыма, прежде чем продолжить. — Ты возвращаешься домой.
— Нет.
— Я не спрашивал, Денвер, — говорит он. — Ты не можешь вечно бегать. Полиция задает вопросы.
Я медлю, страх сжимает горло. Он лжет. Нет ни одного человека, которого бы он не держал в кулаке. Если полиция задает вопросы, то только потому, что он этого хочет.
— Я тебе не верю.
— Веришь ты мне или нет, но я полагал, что того факта, что ты едва не сдохла, будет достаточно, чтобы убедить тебя: дома безопаснее всего, — произносит он. — Хочешь знать, кто нанял Адама? — Рейнджер подходит к дверям на террасу и щелчком выбрасывает едва начатую сигарету. — Мать Уайатта.
Я вздрагиваю, зажмуриваясь, будто это поможет забыть, что собственная свекровь хочет моей смерти, но эти слова повисают в воздухе вместе с дымом.
— Она думает, что я...
— Она так думает. Так что ты возвращаешься домой, — говорит он, и его темный взгляд проходится по моим чертам. — Я устал разгребать твое дерьмо.
— Это единственное, на что ты годишься, — тихо роняю я; ненависть затуманивает инстинкт самосохранения.
— Ты не имеешь права выбирать, в какие моменты моя фамилия для тебя что-то значит, а в какие — нет, — отчеканивает он. — Хочешь, чтобы я все уладил? Возвращайся домой.
Я всегда была сильной, упрямой и готовой к боли, если это поможет получить желаемое. Но когда дело касается Рейнджера, моя сила становится моей погибелью, потому что я провоцирую его. Я причиняю ему боль, потому что могу.
— Я лучше в тюрьму сяду, — шепчу я.
Его терпение лопается. Он хватает меня за шею и прижимает к стене, но это лишь видимость силы, потому что другой ладонью он придерживает мой затылок, защищая от удара. Он никогда не причинял мне боли. Физически. Я видела, как он творит насилие, которое до сих пор преследует меня в кошмарах, но монстр, которого видят другие, — совсем не тот человек, которым он является со мной.
Иногда я обманываю себя мыслью, что приручила его. Может, именно поэтому я здесь и оказалась.
— Ты неблагодарная маленькая дрянь. — Он вжимает меня в стену, его рука свободно лежит на моем горле, и к моему страху примешивается возбуждение. Оно искрит в крови, разжигая вены, пока он преграждает мне путь; его присутствие — это тень, в которой я пряталась бы вечно, если бы трусость позволила. — Он тебя не любил. Смирись с этим, черт возьми.
— Перестань, — шепчу я, и мой голос срывается.
Мой голос вырывает его из той ярости, что он таил, и он тихо выдыхает, еще больше ослабляя хватку на моей шее. Он прижимается своим лбом к моему, его вторая рука перемещается на мою поясницу, притягивая ближе.
— Вернись домой и позволь мне позаботиться о тебе. Я все улажу.
Я хочу оттолкнуть его, умолять оставить меня в покое, но его губы касаются моей щеки, а шепот на ухо кажется чем-то родным.