Страница 23 из 148
Денвер
Дверь, изрешеченная пулями, закрывается за Итаном. Я убедила его проверить друзей, хотя он, кажется, не хотел уходить. Было мило, что он вообразил, будто может чем-то помочь, и я оценила это мимолетное, неловкое пожатие моего плеча, когда он пообещал вернуться.
Он не вернется, и это к лучшему.
Я упираюсь руками в колени и глубоко дышу. Внутри ворочается не страх, а жуткое осознание.
Они нашли меня.
Я знала, что рано или поздно за этим последует расплата, но за три месяца, в течение которых я получала лишь редкие угрожающие звонки, я позволила себе убаюкаться ложным чувством безопасности. Теперь иллюзия разлетелась вдребезги, как эти чертовы двери на террасу.
Я обхожу диван, стекло хрустит под подошвами кроссовок; опускаюсь на корточки и ищу выроненный телефон. Он уже звонит.
Стряхнув с него осколки, я отвечаю:
— Я жива.
Кэл выдыхает.
— Господи, блядь. Ты в порядке? — Я мычу что-то в ответ, глядя на террасу. — А парень, который был в номере?
В вопросе нет злобы, но стоящая за ним власть тлеет, как разворошенные угли.
— Ты следишь за мной? — Поднявшись, я иду к разбитой двери. Резко оборачиваюсь, услышав шорох стекла. — Уэссон, малыш, оставайся в спальне.
Пес принюхивается к осколкам, но слушается.
— Разумеется. Ты думала, он не будет поблизости? — спрашивает Кэл. — Ты уехала, не сказав ни слова.
Но я сказала. Целых два, если быть точной.
— Где он, Кэл?
— По пути в аэропорт.
Сердце в груди совершает резкий кувырок.
— Ты должен его остановить.
— И как именно я, по-твоему, должен это сделать? — спрашивает он, и я так сильно сжимаю ткань платья, что пальцы начинают болеть. — Если тебя пытались убить, Денвер, он захочет тебя защитить. Ты правда собираешься лишить его этой возможности?
— Если он придет сюда...
Черная вспышка бьет в лицо. Ощущение такое, будто я рухнула плашмя на пол террасы, забыв выставить руки, чтобы смягчить удар. За темнотой следует боль — пульсация, бьющая в такт сердцу.
Я падаю назад, ударяясь бедром о пол; изо рта на кремовую плитку вылетает кровь. Стекло впивается в руки и разрывает платье, пока я пытаюсь отползти от того, кто меня ударил. Пытаюсь моргнуть, пытаюсь хоть как-то совладать с лицом, но ничего не слушается — глаза кажутся слишком большими, у губ появилось собственное сердцебиение, а нос, боже правый, мой нос, должно быть, вбит в череп; другого объяснения этой боли нет. Кровь заливает губы и язык, от горячего металлического привкуса меня мутит.
Тяжелые ботинки хрустят по стеклу.
Нет. Нет, только не так, нет...
Булькающий крик вырывается из горла, когда мужчина хватает меня за шею и приподнимает. Зрение проясняется, и я вижу лысого человека в черном, который смотрит на меня с такой ненавистью, будто я — его личный враг. Наверное, так и есть.
Я знаю его. Он был гостем на моей свадьбе.
Он сжимает пальцы, и кислород перестает существовать. Поразительно, как быстро забываешь, каково это — дышать; давление нарастает, горячий воздух заполняет голову. Губа Адама Леджера дрожит, когда он наклоняется ближе. От него пахнет виски и черникой, и где-то в глубине моего охваченного паникой мозга я отмечаю, что язык у него синий. Перед тем как вершить месть, он выпил какой-то яркий напиток.
Какая странная последняя мысль.
— Убийца, — шепчет он.
Яростное рычание наполняет комнату, когти скользят по усыпанной стеклом плитке. Я пытаюсь крикнуть, умоляя Уэссона не делать этого, но он, должно быть, уже вцепился в ногу Адама, потому что тот вскрикивает и отпускает меня. Я падаю на пол, осколки впиваются в ногу, пока я ползу к кофейному столику.
А затем Уэссон взвизгивает.
Этот звук прошивает меня насквозь, парализуя движения; паника врезается в меня сильнее, чем кулак Адама. Я разворачиваюсь на коленях и вижу, как он пинком отшвыривает Уэссона в сторону тумбы под телевизором.
Я кричу.
Адам может причинить мне боль. Он может совершить свою извращенную, бессмысленную месть. Может забрать меня отсюда и разрезать на куски, отправить части моего тела обратно в Сан-Франциско. Черт, я, вероятно, это заслужила.
Но он не смеет трогать мою чертову собаку.
Я тянусь к ящику кофейного столика, скользкая от пота ладонь сжимает пистолет — тот самый, который я никогда, никогда не хотела брать в руки.
Разворачиваюсь на коленях, целюсь... но замираю.
Воспоминания сковывают палец.
Звук. Он будет таким громким. В ушах будет звенеть. Его кровь зальет стены. Крови всегда было так много.
Слезы застилают глаза. Кровь пачкает губы. Палец лежит на спусковом крючке. Уэссон пытается встать, но его шатает, и он снова ложится, тихо поскуливая.
— Давай, Люкс. — Услышав свою фамилию, я перевожу взгляд на Адама. — Убей еще одного Леджера.
Рука не дрожит, но этот гребаный палец... он не нажимает на спуск.
— Я не убивала его, — шепчу я.
— Лгунья, — бросает Адам. — Стреляй в меня, Люкс. Потому что если не выстрелишь, я вернусь и...
Кто-то кладет руку на плечо Адама. Тот оборачивается. Раздается хруст. Адама отбрасывает, он врезается спиной в стену. Еще один удар. Еще один.
Итан замахивается и бьет Адама снова, а я смотрю на это, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Брызги крови летят на белые стены и льняные шторы; Уэссон подползает ко мне на животе, тычась носом в мое окровавленное колено. Я вцепляюсь в него.
Я задерживаю дыхание, глядя, как ветеринар с доброй улыбкой обрушивает ад на человека, пытавшегося меня убить. Это как смотреть на пса, который внезапно обнаружил у себя зубы и решил пустить их в ход. С упоением.
Раздается щелчок, и Итан отступает, стекло шуршит под его ногами. Лицо Адама превратилось в месиво из багрового и алого, рот и подбородок в крови и слюне; его рука дрожит, когда он направляет пистолет в лицо Итану.
— Он тут ни при чем! — кричу я, и Адам переводит на меня быстро опухающие глаза. — Он даже не знает, кто я такая, Адам!
Итан поднял руки, но он совсем не выглядит сдавшимся. Он в упор смотрит на Адама, его плечи мерно поднимаются и опускаются — дыхание слишком ровное для человека, который только что едва не проломил кому-то череп одними кулаками, зная лишь половину правды.
Вдалеке завывают сирены. Адам убегает.
Я выдыхаю весь кислород из легких, и Итан опускается передо мной на колени. На его губах красные пятна. Он надел серую футболку, но она усыпана каплями крови. Ему следовало надеть черное. Рядом со мной людям всегда следует быть в черном.