Забирая Денвер

Рейнджер

На обратном пути Денвер молчит, и я подавляю в себе желание высказать все, что вертится на языке. В моих словах не будет доброты, в голосе — терпения, и любой разговор, который мы начнем сейчас, закончится взрывом. Это как искра в разлитом бензине: мы оба наговорим того, о чем пожалеем.

Поэтому я сдерживаюсь. Я прикусываю свой гребаный язык. Я делаю то, что ей нужно, и впервые в жизни веду себя как более-менее порядочный человек. Во рту остается горький привкус, и я не смею его сглатывать, боясь, что он станет частью меня.

Оказавшись дома, Денвер сбрасывает туфли и молча поднимается по лестнице. Уэссон, виляя хвостом, подбегает ко мне, а затем следует за ней. Я провожу ее взглядом, но так ничего и не говорю.

— Все прошло плохо? — спрашивает Марта из дверного проема, ведущего в гостиную.

Я не свожу глаз с лестницы, пока Денвер не скрывается из виду.

— Все нормально.

— Тогда почему она дуется?

Я крепко сжимаю ключи в руке.

— Не знаю.

На то есть две возможные причины. Либо встреча с Итаном выбила ее из колеи, потому что она скучает по нему, либо потому, что он знает правду.

Не знаю, что из этого хуже.

Детектив Сэмпсон снимает трубку после первого же гудка.

— Его привезли из-за записей с камер в «Пульс», — говорит Сэмпсон. Я в это время открываю холодильник, ничего не ища, просто чтобы занять руки. — Они думают, он может что-то знать, потому что он... ну, похоже на то, что… Похоже на то, что он трахает Денвер.

Сэмпсон откашливается.

— Возможно.

— Это не так, — прорычал я. — Пришли мне все, что этот ублюдок наговорил в допросной.

Я вешаю трубку и иду в кабинет. Сев за стол, я вхожу в архив записей с камер видеонаблюдения и ищу ту ночь, когда Итан был в «Пульсе». Стиснув челюсти, я наблюдаю за тем, как разворачивается сцена. Аксель спорит с другом Итана. Тот лапает Денвер за руки, что-то шепчет ей на ухо. В кадре появляется Итан и одним ударом отправляет парня в нокаут.

Мои ладони сжимаются в кулаки, когда я вижу, как Итан берет Денвер за руку. Она отстраняется — скорее всего, ради меня — и уходит в подсобку.

Итан идет за ней.

— Ублюдок, — бормочу я и переключаюсь на камеру в подсобке.

Но записи нет.

Я возвращаюсь к камере в вип-зале и смотрю, как Итан заходит вслед за Денвер в подсобку, а дальше — пустота.

Кто-то ее удалил. Что, черт возьми, произошло в той комнате?

Я вскакиваю с места прежде, чем успеваю себя остановить. Невысказанные слова душат меня, оседая пеплом в легких, и мне нужно их выплеснуть. Я должен их сказать, невзирая на последствия, по одной простой и жалкой причине.

Я ревную. Я ревную к тому, кто ниже меня, потому что по какой-то причине Итан зацепил ее. По какой-то причине он для нее больше, чем мимолетное увлечение, интрижка на отдыхе или человек, который оказался рядом в трудную минуту и помог ей.

Он представляет большую угрозу, чем Уайатт когда-либо.

Горечь разливается по венам, когда я распахиваю дверь в комнату Денвер.

Там пусто. В ее ванной тоже.

И тогда ярость сменяется паникой, а паника — страхом. В голове проносятся трагические сценарии, прошивая сознание, словно пули — плоть.

Она ушла от меня.

Я шагаю по коридору и проверяю общую ванную. Пусто. Проверяю комнату Акселя. Пусто. С каждой распахнутой дверью дыхание перехватывает все сильнее.

Я дохожу до своей комнаты, почти влетаю в нее и замираю.

На моей кровати, свернувшись калачиком на боку и обняв мою подушку, спит Денвер. Ее рыжие волосы рассыпались по наволочке, дыхание глубокое и ровное. Подойдя ближе, я замечаю слезы на ее ресницах.

Не ушла. Не исчезла из моей жизни. Она так близко, как только возможно без физического контакта, и я не знаю, почему это значит для меня больше, чем если бы она спустилась вниз и забралась ко мне на колени. Но это так.

Гневные слова остывают. Злость исчезает. Ревность превращается в сухие мертвые листья, которые уносит ветром. Потому что даже если Итан значит для нее больше, чем следовало бы, она не с ним. Даже если она любит его, меня она любит сильнее. Я знаю это. Так было всегда.

Ее глаза открываются, и она наблюдает за тем, как я убираю подушку и ложусь рядом. Она придвигается и прижимается к моему боку, как делала годами. Я кладу руку ей на плечи, и она шмыгает носом.

— Я должна тебе кое-что сказать, — шепчет она, и я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос не звучал напряженно.

— Хорошо.

— Я собиралась уйти от тебя.

Я закрываю глаза. Эти слова ранят глубоко, но я молчу.

— Я сделала паспорта для себя и Акселя, — продолжает она охрипшим голосом. — Я выбрала место. Все с чистого листа. Где-то, где нет тебя.

Я тяжело сглатываю.

— С Итаном?

Она поворачивает голову и смотрит на меня.

— Без вас обоих.

Я не могу ее винить. Она никогда этого не хотела. Не только меня, но и всей этой жизни. Я встретил Денвер только после смерти ее отца, но он кое-что рассказывал мне о ней. Он редко заводил о ней речь — вероятно, боялся, что случится именно это, — но когда говорил, то всегда переживал. Боялся, что однажды она сбежит, что отчаянное желание быть нормальной перевесит здравый смысл.

— Почему ты не уехала? — спрашиваю я.

Ее глаза блестят.

— Потому что это всегда был ты, Рейнджер. Даже когда был Уайатт, это был ты. Когда был Итан, это был ты. Даже когда я тебя ненавидела, я тебя любила. — Ее губы дрожат, и она касается моего лица. — Думаю, ты сломал меня, потому что сам сломлен, и наши осколки просто перемешались так, что я перестала понимать, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. И я ненавидела это. Ненавидела так долго, что даже не задумывалась, почему мне это так противно. — Слезинка скатывается по ее щеке и замирает на подбородке. — И дело не в тебе. А в том, что я не хотела признавать — возможно, это и есть мое место. И я винила тебя за это. Но теперь я знаю. — Она сглатывает. — Знаю, что я так же создана для этой жизни, как и для тебя.

Поразительно, как быстро яростный гнев сменился этим чувством. Всего несколько минут назад я был готов перевернуть весь город, чтобы найти и удержать ее, а теперь она сама отдает себя мне, и я не знаю, что делать с тем, что ощущаю.

Меня никогда не любили. Мать была на это неспособна, отца не было рядом, а Анджелина оказалась в ловушке. Я никогда не позволял Акселю чувствовать ко мне что-то, кроме обиды, потому что знал, что в итоге все равно разочарую его.