Страница 78 из 85
Юный алхимик вдумчиво оценил своё состояние и протрезвляющим артефактом решил не пользоваться: чувствовал он себя нормально. На всякий случай проверил артефакт, который лечебный, убедился, что тот на месте и плотно прилегает к коже. Можно было приступать ко второй части миссии. С чистым ретификатом было проще, но дольше. В вёдерный жбан с будущей основой тёть Олиных настоек Пашка перетянул со стола на лавку перед собой — если лавку оседлать, так было удобнее работать обеими руками. Даром он, что ли, обоерукость тренировал? Правую ладонь шлёпнул на керамический бок посудины, как будто разбитную деваху по тугой попе осчастливил, а левую целиком погрузил в сладкий раствор. И отчего-то не слабо так раздухарился: наверное, тридцать граммов солнечного ликёра заработали. Настроение стало «э-эхх, раззудись плечо!». Если бы не нужно было магичить, сальтуху бы крутанул! В два оборота!
Да только ведро спирта само себя не сделает. Пашка щедро, но равномерно стравливал через ладони силу и так ему это дело нравилось, что он начал напевать про то, как вкусен шашлычок под коньячок. Пение ему нисколько не мешало. Это же спиртяга, а не деликатный напиток для дам — с самоконтролем можно не заморачиваться. Лишь бы конечный продукт горел синим пламенем. А пятьдесят градусов в нём будет или семьдесят — пофиг. Тёть Оля все равно разбавит как надо и всяких добавок для вкуса напихает. Покрепче, оно, конечно, выгоднее, но рамок никто не обозначал. Магичь себе как здоровье позволяет. Лишь бы до обнуления резерва не умагичился и без чувств не свалился. Себя не жалко — отхиляет со временем, а вот готовым продуктом рисковать не хотелось — не дай Бог, разобьёт хрупкую глиняную баклагу!
— Бу. Буру-бу-бу-бу в синем платье, — бормотал Пашка песенку Сергея Трофимова, слегка отбивая ритм пятками. За дверью в этом же ритме подскакивала развесёлая Тырюха, пьяная радостью дорогого друга. А в вольере Раш мотал шипастой башкой и довольно порурукивал. Раш очень любил, когда Пашка пел. Все равно что. Особенно про то, как ревели горы (намек на знаменитый рэп Мияги и Эндшпиля «Там ревели горы, мама».).
Новоселье справляли всем кагалом. И земляне, и наездники, и король Эрик. Даже первая тройка присоединилась, хотя в строительстве напрямую не участвовала. Митька наотрез отказался гулять с такой колоритной и именитой компанией. Поэтому первые шампуры шашлыка достались именно Митьке и его сестрёнке. Кормить деликатесами всю улицу Ольга, Серафима и Ануш постановили излишним, но соседей уважить было нужно. К этому важному делу привлекли Гафа Куробоя, поручив пронырливому, но добросовестному трактирщику угостить до отвала всех соседей. Вот с ними Митька и отпраздновал свою удачу, только жалел потом, что песен земных не послушал.
А песни были! Как иначе, если есть гитарист с инструментом, добротная выпивка, вкуснейшая еда и заинтересованная публика.
Аркадий взялся за инструмент после первого же тоста, прославляющего его талант архитектора. Земляне пели. Нрекдольцы ели и слушали.
Раим обнимал жену за плечи, хотя обычно таких вольностей на людях себе не позволял. Эрик, тот пошёл дальше, собственнически притянув Серафиму к себе под бок. Жех и Ануш просто сидели, соприкасаясь плечами.
Пели, разумеется, по-русски, но это не мешало менталистам улавливать общий настрой. Мешали защитные амулеты. Струйку этого недовольства и уловила чуткая Ольга. Уловила и немного приспустила щиты, потому что ей очень захотелось хотя бы краем донести до этих ребят величие военных песен.
И был тост «За Победу!». Разве такой яркой весной у русских могло быть иначе?
Пели «Катюшу», «Журавлей», «Десятый наш десантный» и весь обширнейший репертуар застольных песен. Пели где задорно, а где с надрывом. И допелись до ностальгии. Проняло не только Пашку, но и первую тройку, которая сидела тихая и, в общем-то, никому не нужная. Нгурулы — единственное, что роднило их с людьми за этим странным столом. Раим поглядывал на своих «первых» с сочувствием и некоторым злорадством. И с надеждой, что эти взрослые мужчины, наконец, поймут — стремление к обособленности и исключительности ведёт в никуда.
Первой всеобщего грустного настроения не выдержала Ануш, сказался южный темперамент.
— Аркаша-джан, дарагой! А наше, армянское, сыграешь? — и она сделала движение руками, характерное для восточных танцев.
Аркаша смутился.
— Ануш, где Кавказ, а где гитара? У вас же все вот такое, — он перевернул гитару и отбил по днищу дробный ритм. — Я сиртаки кое-как могу. Хава нагилу могу сбацать, если хочешь.
— А давай сиртаки!
Аркадий проказливо ухмыльнулся и вдруг стал самым что ни на есть греческим греком — повысилась костистость и без того горбатого носа, а черные с проседью кудри увеличились в объеме. С первыми, очень тягучими аккордами в нём забурлила кровь предков с маминой стороны. Он был благодарен Ануш за выбор. Уставшие уже пальцы немного путались в переборах хорошо забытой мелодии, но это замечал он один.
— Быстрее, Аркаша-джан, быстрее! — выкрикивала Ануш, ритмично поводя плечами. И вдруг закинула руку Жеха себе на плечо и обняла его сама, как и положено в этой разудалой групповой пляске. А Жех обнял сидящего рядом Пашку. Пашка обхватил руками плечи старого партийца и Алу. Вскоре все раскачивались, обнявшись и покоряясь бьющей в самое нутро радостной мелодии. Плясать Сиртаки, не вставая с циновок, было упоительно весело. Даже первая тройка не стала артачиться — и обнималась, и раскачивалась, и подпрыгивала вместе со всеми, когда Аркадий особенно энергично ударял по струнам.