Страница 37 из 46
Глава 25
Дождь прекратился под самое утро, и теперь на стекле висели крупные капли, тускло ловившие бледный свет. Воздух в комнате был тёплым, чуть тяжёлым после ночи, и простыни всё ещё хранили знакомое теперь тепло чужого тела.
Сорвелл спал, закинув одну руку поверх подушки, и во сне его лицо казалось моложе и жёстче одновременно, потому что исчезала привычная ирония, его непрошибаемое светское спокойствие, и оставался мужчина, который никогда не делал ничего вполсилы. Даже спал он так, будто и во сне всё вокруг принадлежало ему по праву.
Мне следовало бы ужаснуться этой мысли, но последствия прошлой ночи были слишком заметны — метка на мне проявилась полностью.
Теперь рисунок был заметен даже издалека — тонкий, вытянутый, словно вычерченный живым огнём узор, в котором угадывались линии крыльев, лепестки цветов. Я коснулась его кончиками пальцев и вздрогнула от едва уловимого отклика, будто собственная кожа узнала это прикосновение и не захотела сделать вид, что ничего особенного не произошло.
Ничего особенного. Конечно.
Я тихо выбралась из постели, стараясь не разбудить Сорвелла, и ушла на кухню, потому что мне нужно было делать что-то обычное.
Обычные вещи удерживают мир от распада — когда голова слишком полна, руки вполне могут взять на себя часть работы.
Я разожгла маленькую плиту, поставила чайник, достала хлеб, масло, яйца, немного сыра, травы, нашла яблоки и старую сковороду. Движения были знакомыми, выученными давно, и именно это спасало. Нарезать. Разбить. Размешать. Следить за огнём. Слушать, как нагревается вода. Смотреть, как утренний свет медленно входит в кухню, делая медный чайник живее, а деревянный стол — теплее.
Но даже в этой привычной последовательности всё ощущалось иначе, и я не знала, что чувствовать по этому поводу. Наверное, поэтому и вела себя как обычно.
Когда за спиной послышались тихие шаги, я не вздрогнула только потому, что ждала их с той секунды, как вышла из спальни.
— Ты сбежала, — сказал Сорвелл сонным, низким голосом, и от одного этого звука что-то у меня внутри сразу потеплело.
— Я не сбежала. Я готовлю завтрак, — не поворачиваясь, негромко ответила я. — Если Ваша светлость не в курсе, людям нужно есть, чтобы не умереть от истощения.
— Для женщины, которая не знает, что чувствовать после ночи со мной, ты подозрительно домовита.
Я резко повернулась.
Он стоял в дверях кухни уже одетый в тёмную рубашку, которую я дала ему накануне, и простые домашние брюки. Волосы после сна были чуть растрёпаны, а во взгляде горело ясное, спокойное удовольствие.
— Прекратите смотреть на меня так самодовольно, — я закусила губу, быстро отвернувшись. Хотелось верить, что Сорвелл не заметил, как вспыхнуло моё лицо.
— Не могу, милая.
Это «милая» прозвучало без насмешки, почти лениво, до боли нежно, и от того стало ещё хуже.
Мужчина подошёл ко мне и остановился так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло ещё прежде, чем он коснулся меня.
Его ладонь легла мне на талию поверх тонкой ткани халата — движение было уверенным, естественным, будто это происходило уже не один десяток лет. Я подняла на герцога взгляд, собираясь возмутиться, но увидела в его лице не торжество, а лишь глубокое, тёплое удовлетворение.
— Не начинайте, — сказала я тихо, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.
— Уже поздно.
Большой палец медленно скользнул по моему боку, и Сорвелл приблизился ещё немного — коснулся губами моего виска, скулы, потом — щеки. Поцелуи были неспешными, сонными, тёплыми, словно продолжали ночь, которую мы оба ещё не отпустили.
— Ты пахнешь утром и мной, — сказал он прямо у моей кожи. — Мне очень нравится это сочетание.
— Вам всё нравится, когда дело касается меня, — я упёрлась ладонью мужчине в грудь — жест был скорее для порядка, чем для сопротивления, и он это понял сразу.
Под рубашкой его тело было твёрдым, тёплым, слишком настоящим, и я сразу перестала помнить, какое именно замечание собиралась ему сказать.
— Завтрак, — напомнила я, когда Сорвелл отстранился.
— Я вижу, — мягко зашептал мужчина мне в висок. — Но ты интереснее.
В этом противостоянии я была сразу обречена на провал — Сорвелл не ушёл. Остался за моей спиной и, пока я раскладывала еду по тарелкам, лениво проводил рукой вдоль моего бока, по спине, вдоль талии, касался кончиками пальцев плеча, шеи, прядей волос, которые выбились на затылке. В этих прикосновениях было столько спокойной собственнической ласки, что дышать становилось сложнее.
— Если Вы будете мешать, я уроню всё на пол, — сказала я наигранно строго, но сама едва сдержала улыбку. — Лиам, пожалуйста. Я старалась.
Мы всё же сели завтракать, хотя слово «сели» в данном случае означало, что я пыталась делать вид, будто утро можно провести хоть сколько-нибудь прилично, а он с каждой минутой всё меньше интересовался едой.
В какой-то момент не выдержав, я поставила чашку чуть громче, чем следовало. Сорвелл усмехнулся и притянул меня к себе раньше, чем я успела решить, хочу этого или нет — и в следующее мгновение я уже сидела у него на коленях, прижатая к его груди.
— Ваша светлость, — осторожно начала я, на что он просто усмехнулся — будто всё это было забавой. — Вы специально?
Горячая ладонь сначала спокойно лежала у меня на бедре, но от первого же осторожного скольжения по внутренней стороне, где каждое касание ощущалось острее, я перестала изображать возмущение достаточно убедительно.
— Вы невозможны утром, — сказала я, стараясь сохранить хоть остатки достоинства.
— А ты слишком сладкая, когда пытаешься отчитывать меня, Ариэль.
Я повернула голову, собираясь ответить что-нибудь резкое, и мужчина тут же накрыл мои губы своими. Глубже, чем раньше, с тем медленным вкусом утреннего голода, который не имеет отношения к еде. Я почувствовала, как его пальцы сжались чуть крепче, как ладонь поднялась к ягодице, сжимая её.
— Ты вся дрожишь, — произнёс мужчина тихо, когда наконец дал мне вдохнуть. — И всё ещё делаешь вид, что это я тебя смущаю.
— Вы и смущаете.
— Нет. Я напоминаю тебе, как хорошо тебе со мной.
Он провёл пальцами по моим губам, чуть задержался на нижней, словно любуясь, и снова поцеловал. Я чувствовала его уверенность всем телом. В ней не было суеты и поспешности — он не добивался, не сомневался, не просил, а просто принимал мою близость с той спокойной убеждённостью, с какой уже ночью произнёс всё самое важное без единого лишнего слова.