Страница 2 из 132
— Глаза вниз, птички. В Аль-Касире товар с дерзким взглядом стоит дешевле.
Одна из женщин поспешно опустила голову. Мина закрыла лицо руками. Лейла медленно перевела взгляд на Харуна. Его перстень с чёрным камнем блеснул на солнце. Ключи висели справа, как всегда.
Он заметил её взгляд и усмехнулся.
— Эта всё ещё считает, что думает.
Лейла опустила ресницы. Её лицо стало покорным, дыхание ровным. Харун довольно хмыкнул и поехал вперёд.
Она продолжала видеть его через тень ресниц.
Городские ворота раскрылись перед караваном. Над ними висели резные плиты с письменами. Лейла знала только часть букв, потому что отец учил её языкам по торговым договорам. Она узнала слово «золото», слово «вода» и слово «клятва». Остальное слилось в узор, строгий и чужой.
Внутри Аль-Касир шумел, как огромный улей. Торговцы выкрикивали цены. Мальчишки бежали за возами. Женщины в покрывалах скользили вдоль стен. На лотках лежали гранаты, финики, медовые сладости, медные лампы, браслеты, стеклянные флаконы с маслами. Над улицами тянулись ткани, давая тень. Где-то играла флейта, тонко и жалобно.
Лейла впитывала всё. Повороты улиц. Расстояние между воротами и рынком. Цвет домов в квартале красильщиков. Знак с тремя лилиями на лавке, где караван свернул направо. Колодец у стены с трещиной. Слепого старика у арки. Если когда-нибудь появится шанс бежать, память станет дорогой.
Клетку провезли по рыночной площади. Мужчины оборачивались. Женщины задерживали взгляды. Кто-то бросил финиковую косточку в прутья. Кто-то сказал, что тёмненькая с зелёными глазами уйдёт дорого. Харун рассмеялся и ответил, что эта уже почти продана.
Почти.
Слово ударило Лейлу тише плети и глубже.
Караван остановился у дома с высокими стенами. Ворота были закрыты, над ними висел фонарь из цветного стекла. На железной створке красовался знак: раскрытая ладонь с нарисованным глазом в центре.
Харун спешился, поправил пояс, достал ключи. Один замок щёлкнул, второй поддался после рывка. Дверца клетки открылась.
— Выходить по одной.
Первой вывели женщину с разбитой губой. Потом Мину. Девочка споткнулась, охранник дёрнул её за локоть. Лейла вышла последней. Ноги дрожали после долгой дороги, земля под подошвами казалась живой. Она удержалась прямо.
Харун заметил это.
— Гордая, значит, — сказал он и взял её за подбородок. Его пальцы пахли кожей, потом и луком. — Во дворце таких любят ломать медленно.
Лейла смотрела на его плечо, туда, где ткань платка сбилась и открыла родимое пятно у ключицы. Ещё одна деталь. Ещё одна метка.
— Отвечай, когда с тобой говорят.
— Я услышала, господин, — сказала она тихо.
Харун прищурился. Ему хотелось увидеть страх. Лейла дала ему ровно столько, сколько требовалось: дрожь ресниц, сжатые пальцы, опущенный подбородок. Мужчины вроде Харуна любили считать себя причиной чужой слабости.
Ворота открылись. Изнутри вышла женщина в тёмном покрывале. Ей было около сорока, может, больше. Лицо гладкое, глаза умные, губы накрашены густой краской. На пальцах звенели кольца. Она окинула пленниц взглядом торговца, который оценивает ткань на свет.
— Опоздал, Харун.
— Песчаная буря у старого русла, Сафия.
— Буря не виновата в твоей жадности.
Харун рассмеялся.
— Зато я привёз тебе редкую птичку.
Он толкнул Лейлу вперёд.
Сафия подняла ей лицо двумя пальцами. Её взгляд прошёлся по глазам, губам, волосам, шее, плечам, талии. Лейла заставила себя стоять спокойно. От этого осмотра хотелось смыть кожу.
— Возраст?
— Девятнадцать, — ответил Харун.
— Девственница?
— Сафия, ты меня обижаешь. Я знаю цену нетронутому товару.
Лейла почувствовала, как Мина рядом вздрогнула. Сама она осталась неподвижной. Внутри что-то медленно сжалось в твёрдый узел.
Сафия обошла её кругом, взяла прядь тёмных волос, растёрла между пальцами.
— Волосы хорошие. Глаза редкие. Кожа чистая. Следы от верёвок уйдут. Танцевать умеет?
— Пенсарка. У них девчонки танцуют раньше, чем ходят.
Сафия посмотрела Лейле прямо в глаза.
— Танцуешь?
Лейла могла соврать. Могла сказать, что умеет только читать и вести счёт. Могла спрятать то единственное, что связывало её с матерью. Сафия всё равно проверила бы.
— Танцую.
— Для мужчин?
Лейла вспомнила мать во дворе, смех, звон браслетов, тёплый вечер над Пенсарой.
— Для музыки.
Уголок рта Сафии дрогнул.
— Посмотрим, сколько стоит такая гордость.
Харун получил мешочек монет. Лейла услышала звук золота, пересыпанного из ладони в ладонь. Вот так просто её жизнь сменила хозяина. Без суда, без клятвы, без имени отца в договоре. Только вес металла и чужое довольство.
Пленниц провели во двор. В центре бил фонтан. Вода стекала по чашам, прозрачная, живая, невозможная после трёх дней пустыни. Мина бросилась к нему, упала на колени и стала пить прямо из нижней чаши. Служанка ударила её тонкой палкой по плечу.
— По приказу пьют, дикарка.
Лейла шагнула вперёд, чтобы закрыть девочку собой, и тут же почувствовала острие ножа у ребра. Один из охранников Сафии стоял слишком близко.
— Здесь за доброту платят кровью, — прошептал он.
Лейла медленно отступила. Мина смотрела на неё мокрыми глазами.
Сафия хлопнула в ладони.
— Всех вымыть. Волосы распутать. Накормить рисом, водой не заливать, иначе животы вздуются. Эту, — она указала на Лейлу, — ко мне после купальни.
Лейлу увели в прохладное помещение с каменным полом. Там пахло мылом, паром и розовым маслом. Служанки раздевали пленниц быстро, без стыда и жалости. Одежду бросали в корзины, как тряпьё. Когда с Лейлы сняли порванную рубаху, она машинально прикрыла грудь руками. Служанка щёлкнула языком.
— Стыд оставь за воротами. Здесь он только мешает.
Горячая вода хлынула на волосы. Песок потёк по спине мутными дорожками. Лейла стояла с закрытыми глазами и не позволяла себе думать, что чужие руки касаются её кожи. Сначала смывали пустыню. Потом прошлую жизнь. Потом имя.
Одна служанка расчёсывала её волосы костяным гребнем так долго, что кожа головы начала болеть. Вторая растирала запястья мазью. Третья рассматривала её лицо и цокала от удовольствия, будто нашла удачную покупку на рынке.
После купальни Лейле дали тонкую рубашку и чашку риса с финиками. Она ела медленно, хотя голод скручивал живот. Быстрая еда после дороги могла сделать слабой. Слабость во дворце стоила дорого.