Не люби меня

Глава 20. Игра

Карина

Это началось в пятницу.

Не специально или специально, но я себе в этом не признавалась. Просто в какой-то момент я поняла, что знаю этот дом лучше, чем он думает. Знаю, где слепые зоны камер. Знаю, когда уходит Денис и когда курит Игорь у восточной лестницы. Знаю, что Нина по пятницам уходит раньше.

И решила проверить, что будет, если я использую это знание. Не для побега.Просто для проверки.

За завтраком я спросила:

— Можно мне в город?

Алексей поднял взгляд от телефона.

— Нет.

— Просто прогуляться. Час, не больше. С сопровождением, если хочешь.

— Нет.

— Ты сказал — сад и дом. Я уже выучила каждый куст наизусть. Там есть один можжевельник у северной стены — он погибнет весной, кстати. Петру Ивановичу стоит посмотреть.

Алексей смотрел на меня.

— Нет, — сказал он.

Я кивнула. Взяла тост.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я буду изучать дом дальше.

Пауза.

— Карина.

— Что?

— Восточное крыло закрыто.

— Я помню, — сказала я невинно. — Ты мне напоминал. Несколько раз. Разными способами.

Что-то в его взгляде промелькнуло быстрое, почти неуловимое.

Я допила кофе и ушла.

В библиотеке я провела час.

Потом пошла в спортзал — его там не было, я проверила сначала и бегала тридцать минут. Потом сидела в гостиной и читала, но не читала, а думала о том, что делаю и зачем.

Зачем я примерно понимала.

После ночи откровений что-то изменилось. Не между нами — или, между нами, тоже, но это было страшно признавать. Изменилось внутри меня. Я видела в нём человека — не только контракт, не только сделку. Человека с шрамами и фотографией на подоконнике и отцом, за которого он шесть лет платил долги.

И этот человек был интересным.

Это было опасно.

И именно поэтому я начала играть.

Потому что если я выведу его из равновесия, если увижу, что за этим спокойствием что-то живое, то смогу сказать себе, что это не я влюбляюсь. Это просто игра. Просто интерес. Просто желание посмотреть, как сломается схема.

Логика была так себе.

Но другой у меня не было.

За обедом я спросила:

— Расскажи про клубы.

Он посмотрел на меня.

— Что именно?

— Как это работает. Люди приходят, платят, смотрят на бои. Потом что?

— Потом уходят.

— И всё?

— Всё.

— Ты сам когда последний раз смотрел бой?

Пауза.

— Давно, — сказал он.

— Скучаешь?

Он смотрел на меня секунду дольше, чем обычно.

— Нет.

— Врёшь.

— С чего ты решила?

— Ты был бойцом пол жизни. Это не просто работа. Её не отключают как приложение на телефоне.

Молчание.

Он ел. Я ела. За окном было серое небо.

— Я не скучаю по боям, — сказал он наконец. — Я скучаю по ясности.

— Какой ясности?

— На ринге всё понятно. Есть ты и есть противник. Есть задача. Всё остальное — лишнее.

Я смотрела на него.

— А сейчас всё остальное не лишнее?

Он посмотрел на меня.

Долго.

— Иногда, — сказал он.

И вернулся к тарелке.

Я смотрела на свою тарелку и думала о том, что «иногда» — это больше, чем он обычно говорил. Намного больше.

Это был маленький сдвиг.

Совсем маленький.

Но я его почувствовала.

Вечером я не пошла в библиотеку.

Вместо этого я пошла в музыкальную комнату — я нашла её на прошлой неделе, случайно, открыла дверь и увидела рояль. Белый, большой, явно дорогой и явно нетронутый. Крышка закрыта, на ней ни пылинки. Нина следила и за этим тоже, но ощущение было такое, что к нему не притрагивались давно.

Я открыла крышку.

Нажала одну клавишу.

Звук был хорошим. Рояль был настроен — значит, его настраивали. Регулярно. Но не играли.

Я села на банкетку.

Я не умею играть и никогда не умела, в детском доме был одно расстроенное пианино на весь корпус, и на нём никто ничего не играл, только Витька с третьего этажа иногда тыкал в клавиши одним пальцем.

Я тыкнула в клавишу одним пальцем.

Потом ещё одной. Потом ещё.

Это не было музыкой. Это было просто звуки, один за другим, медленно, как будто я пыталась что-то нащупать.

— До-ре-ми-фа-соль, — сказала я вслух и нажала соответствующие клавиши. — Вот и всё моё музыкальное образование.

— Ля-си-до, — сказал голос за спиной.

Я не вздрогнула только потому, что уже слышала этот голос в самых неожиданных местах и успела привыкнуть.

Алексей стоял в дверях.

Смотрел на меня.

— Ты играешь? — спросила я.

— Нет.

— Тогда зачем рояль?

Пауза.

— Был в доме, когда я его купил, — сказал он.

— И ты его оставил.

— Да.

— Почему?

Он смотрел на рояль — не на меня. На белую крышку, на клавиши, на что-то, чего я не видела.

— Потому что в доме должно быть что-то, что не используется, — сказал он наконец.

Я смотрела на него.

— Как сад зимой?

Что-то прошло по его лицу — быстро, почти неуловимо.

— Да, — сказал он.

Тишина.

Я нажала ещё одну клавишу просто так, без смысла. Звук повис в воздухе и медленно растаял.

— Садись, — сказала я.

Он смотрел на меня.

— Что?

— Садись рядом. — Я подвинулась на банкетке. — Я буду играть до-ре-ми, а ты можешь делать вид, что это Шопен.

Пауза.

Долгая.

Я думала, что он откажет или просто уйдёт, потому что это глупо и незачем, и вообще у него наверняка дел много.

Он подошёл.

Сел рядом.

Банкетка была рассчитана на двоих, но всё равно очень близко. Я чувствовала его тепло. Он смотрел на клавиши. Я нажала до. Потом ре. Потом ми.

— Шопен, — сказала я серьёзно.

— Не похоже, — сказал он.

— Ты разбираешься в Шопене?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

Я нажала фа-соль-ля подряд — быстро, как умела, что было не очень быстро.

— Бетховен, — сказала я.

— Нет.

— Моцарт?

— Нет.

— А кто?

— Карина, — сказал он.

Я посмотрела на него.

Он смотрел на клавиши — с тем выражением, которое я уже знала. Не улыбка. Что-то около.

— Это комплимент или констатация? — спросила я.

— Второе.

— Жаль.

— Почему?

— Потому что, если бы первое — я бы запомнила.

Пауза.

Он повернул голову. Посмотрел на меня — близко, ближе, чем обычно, потому что банкетка и плечо к плечу.

— Ты запомнишь, — сказал он тихо.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

Потом встал.