Не люби меня

Глубоко. Медленно. Без рывков. Каждое движение — длиннее, чем нужно для ритма, как будто он специально не торопился, как будто хотел, чтобы я чувствовала каждый сантиметр. Я чувствовала. Бёдра подавались навстречу — мои, без приказа, без планирования, моя нижняя половина наконец работала со мной, а не вопреки. Его рука легла мне на бедро, поддерживая, и от того, что эта рука держала меня снизу, движение становилось точнее — глубже, ровнее, с тем углом, от которого внутри отзывалось не точкой, а целиком.

Моя ладонь нашла его поясницу. Я не помнила, когда положила. Просто положила. И каждый раз, когда он входил в меня глубже, я чувствовала под своей рукой, как сжимаются мышцы у него на пояснице — короткое, упругое движение, повторяющее ритм. Я держала ладонь там и чувствовала его работу через неё. Не его усилие — его жизнь. Под моей ладонью было живое тело.

И от этого — от того, что он не работал, а просто был, — мне было одновременно легче и невыносимее. Легче — потому что ничего не надо было терпеть. Невыносимее — потому что, когда терпишь, есть дистанция. А когда не терпишь — дистанции нет. И всё, что происходит, проходит насквозь. Каждое движение. Каждый выдох. Каждое прикосновение его губ к моему виску — опять, туда, куда он возвращался, потому что там было важно.

Я чувствовала его дыхание на своей коже. Не ровное, не контролируемое — живое. Чуть быстрее, когда я подавалась навстречу. Чуть глубже, когда мои пальцы сжимались на его плече. Он слушал меня — не как инструмент, не как данные. Как женщину.

Мои руки были на его спине. Я не помнила, когда положила. Просто были — по лопаткам, по мышцам, которые двигались под моими ладонями, живые и тёплые. И я чувствовала его тело не как чужое. Как знакомое. Как-то, к чему привыкла, пока запрещала себе привыкать.

Привыкла.

Вот это слово. Вот оно вылезло. Задвинуть обратно — утром, всё утром.

Его губы были на моём виске, и его руки на моих бёдрах, и внутри поднималось — не точкой, не горячим нетерпеливым узлом. Волной. Тёплой, широкой, которая шла не к пику, а наружу — от центра к краям, к пальцам, к коже, ко всему телу. Как прилив, который заполняет весь берег.

Бёдра дрожали — не как в первую ночь, когда дрожь была признаком капитуляции. Сегодня — как дрожит вода, когда её много, и она уже не помещается в чашке. Пальцы на ногах поджались сами. Моя ладонь на его пояснице сжалась — крепче, чем планировала, и он почувствовал это, потому что замедлился. Не остановился. Замедлился, как замедляют шаг перед порогом, давая время.

Я не боролась с ней.

Просто лежала, и смотрела на него, и чувствовала, как волна поднимается.

И когда она дошла — мягко, глубоко, долго, не как в первые ночи, когда всё сжималось в одну точку и я ненавидела эту точку, — я не закрыла глаза.

Смотрела.

На него. На его лицо в темноте — близко, над моим. На его глаза, которые смотрели на меня, пока моё тело отпускало. Внутри сжалось вокруг него — не резко, а длинным, медленным движением, прокатившимся изнутри наружу. Спина выгнулась — слегка, без расчёта. Я услышала свой стон одновременно с выдохом впервые. Громко, в голос. И от этого — от того, что он видел и слышал меня в этот момент, и я позволяла, и не отворачивалась, и не стискивала зубы, — волна стала длиннее. И глубже. И от неё было не стыдно.

Впервые не стыдно.

Я держалась за его плечо. Заметила это только потом — мои пальцы впились в его кожу, и он не отстранился, и я не убрала. И это было тихо, и мягко, и длилось, и я лежала под ним и дышала, и его лицо было надо мной, и мне — вот это было самое страшное — мне было хорошо. Не физически хорошо. Не «тело-предатель» — просто хорошо. Мне. Карине. Было хорошо. С ним. Здесь.

Его дыхание изменилось. Над моим лицом, у моего виска — участилось, стало горячим, неровным. Он задержал его — на секунду, как задерживают перед прыжком — и отпустил. Вошёл глубже, движения стали резче, и я чувствовала, как его тело собирается — плечи под моими руками напряглись, мышцы спины стали жёстче. И впервые — впервые за все ночи — он закрыл глаза первым. Не я. Он. Как будто то, что происходило, было слишком, чтобы смотреть.

И произнёс моё имя.

— Карина.

Один раз. Шёпотом. У виска. Губами на моей коже. Я почувствовала, как его губы двигаются, произнося слоги, раньше, чем услышала звук. Три слога.

И замер. На секунду, на две — неподвижный, тяжёлый, с лицом у моего виска, с моим именем ещё в воздухе.

Я это услышала. И запомнила.

Не как факт — как температуру. Как ощущение его губ на моей коже, когда он произносил «Ка-ри-на». Три слога. Три точки тепла. Три причины не спать до утра.

Я запретила себе думать о том, что запомнила.

Тишина.

Он не встал.

Лежал рядом, тяжело, тихо. Его рука у меня на талии. Моя на его груди. Я не заметила, как она там оказалась. Просто оказалась.

На этот раз я её не убрала.

Это я тоже заметила. И не стала с собой разговаривать об этом. Сил не было.

Я смотрела в темноту и думала о шести годах на ринге. О долге. О том, что он не обещает того, чего не может выполнить. О том, что через четыре недели он меня отпустит.

Потому что обещал.

Потому что это единственное разумное решение.

Я закрыла глаза.

И впервые за все эти недели не злилась на то, что засыпаю рядом с ним.

Это было страшнее злости. Намного.

Утром его не было.

Я проснулась. Серый свет за окном, ветер стих, в доме тихо. Рядом пусто. Только чуть примятая подушка.

Я лежала и смотрела на эту примятую подушку.

Долго.

Потом встала. Умылась. Расчесала волосы. Посмотрела на себя в зеркало.

Голубые глаза. Белые волосы. Выражение лица человека, который проспал что-то важное.

Или не проспал.

Я спустилась на завтрак.

Алексей был уже за столом. С кофе, с телефоном. Поднял взгляд, когда я вошла. Кивнул. Как обычно. Как будто ничего не было.

Нина принесла мне кофе.

С молоком.

Я не спросила, как обычно. Она сама принесла. С молоком.

Я посмотрела на кружку.

Посмотрела на него.

Он читал что-то в телефоне. Спокойно, без спешки.

— Ты сказал Нине, как я пью кофе? — спросила я.

— Да.

Одно слово.

Я взяла кружку. Пила молча.

За окном было низкое серое небо. В саду качались деревья. Всё как всегда.

Только что-то было не как всегда. Что-то маленькое. Почти незаметное.

Кофе с молоком на столе без вопроса. Примятая подушка. Рука в волосах. Его «Карина» шёпотом у виска.