Докторша. Благотворительница

Глава 40

У лестницы, ведущей на второй этаж, Варвара замедлила шаг.

— Прошу вас, Анна Викторовна, — сказала она чуть громче, чем следует.

На втором этаже что-то зашуршало. Потом стукнуло. Потом ойкнуло девичьим голосом и снова зашуршало.

Я вопросительно посмотрела на хозяйку. Она ответила мне невинным взглядом, который, кажется, местные барышни начинают тренировать с самого рождения.

Мы поднялись наверх, в гостиную.

Из-за стола встала княгиня Градова и сделала реверанс — не по этикету, по этикету первой должна была приветствовать ее я — скорее чтобы немедленно вернуть происходящему вид светского визита. Реверанс оказался чуть неловким, было заметно, что он не вколочен в тело с самого детства. Я мысленно фыркнула сама на себя: уж не мне морду кривить из-за чужого происхождения. Но все же подобные маленькие неловкости выделялись на фоне светлоярского высшего общества, в которое меня занесла неведомая сила.

На столе перед Градовой лежали газеты и какая-то папка. Из-под газеты виднелся край плотной бумаги с расплывшимся пятном. Я успела заметить тонкую линию, похожую на изгиб берега или дороги, и несколько крошечных штрихов, прежде чем княгиня поправила газету, скрывая рисунок.

Я сделала вид, будто не обратила внимания на этот маневр.

— Анастасия Федоровна, рада вас видеть, — поклонилась я ей.

— Анна Викторовна, — ровно ответила она.

Я вопросительно посмотрела на Варвару.

«Не сейчас», — ответила она одними глазами.

«Я умею быть слепой», — постаралась ответить я таким же манером.

— Батюшка здесь, — сказала Варвара и показала на следующую дверь.

Я поклонилась, здороваясь. Федор Иванович попытался приподняться мне навстречу.

— Не надо, — сказала я негромко. — Держитесь как вам удобно.

Он снова откинулся на подушки, оставшись полусидя. Под правой рукой больного лежала дощечка с прикрепленной бумагой и карандаш.

— Вы уже начали писать? — спросила я, подходя ближе.

Больной настороженно посмотрел на меня. Выздоравливающие мужчины вообще умеют смотреть так, будто телесная немощь стала для них личным оскорблением.

«Jа», — нацарапал он на листке.

— Рада, что вам настолько лучше.

Он по-прежнему смотрел настороженно, и я его понимала. Когда тело так подставляет на ровном месте, трудно радоваться маленьким шагам к нормальной жизни. Особенно мужчине, привыкшему, что дом, дело, дочь и половина окружающего мира держатся на его слове.

— Батюшка пишет понемногу, — сказала Варвара. — Каждый день.

— Это хорошо, что каждый день. Писать вам нужно непременно, чтобы рука вспоминала. Только именно понемногу, Фридрих Иванович. Не до усталости.

Он дернул подбородком с видом «Кто ты такая, женщина, чтобы запрещать мне уставать?».

— Ради вашей дочери, — мягко добавила я. — Варвара Федоровна и без того взвалила на себя слишком много. Не заставляйте ее еще и отнимать у вас бумагу силой.

Карандаш в его пальцах дрогнул.

Варвара отвернулась к окну. Кажется, чтобы скрыть улыбку.

Фридрих Иванович медленно, с усилием, вывел еще несколько букв. На этот раз не «Ja». Что-то подлиннее.

Варвара наклонилась к листку.

— «Не отнимает», — перевела она.

— Пока вы благоразумны, — сказала я. — Однако умные люди часто вредят себе куда старательнее глупых. Глупые хотя бы предсказуемы.

Варвара закашлялась. Федор Иванович криво улыбнулся и снова взялся за карандаш.

«Und Sie?»

— Он спрашивает: «А вы»? — перевела Варвара.

— В контексте нашего разговора — надеюсь, что все же врежу себе не слишком усердно, — фыркнула я. — Постарайтесь все-таки не уставать. Варвара Федоровна рассказала мне, что дела в типографии идут, но это не значит, что делу не пригодилась бы ваша рука, а для этого вам надо выздороветь.

«Gut».

— Тогда не буду сама себе противоречить и утомлять вас. — Я поклонилась, прощаясь.

Когда мы вернулись в гостиную, Градова все еще — или снова? — стояла у стола и внимательно вглядывалась в чистый лист бумаги.

— Надеюсь, я не помешала, — сказала я.

— Нисколько, Анна Викторовна, — ответила княгиня.

— Анастасия Федоровна любезно помогает мне с одним рисунком, — сказала Варвара Федоровна. Чуть помедлила. — И, возможно, она может помочь и вам. Надеюсь на вашу деликатность.

Княгиня встревоженно посмотрела на нас обеих.

— Вы можете рассчитывать на мою скромность, — кивнула я.

— Анне Викторовне нужны рисунки для благотворительного издания, — пояснила Лерхен.

Она подошла к шкафу у стены, достала завернутый в серую тряпицу холст и положила его на стол — поверх закрытой папки. Сняла ткань.

Красный рукав. Бубен, зажатый в руке. Смеющийся рот. Кусок яркой масленичной сутолоки, выхваченный будто не кистью, а ударом сердца. В нем не было чинной аккуратности альбома приличной барышни. Была толпа, мороз, смех. Казалось, ряженый сейчас шагнет за край холста и ударит в бубен так, что задрожат стекла.

— Это ваша работа? — спросила я.

— Моя, — ответила Градова сухо, почти вызывающе.

— Она живая, — сказала я.

Градова моргнула.

— Простите?

— Картина. Она живая.

— Именно поэтому я и осмелилась показать ее вам, — сказала Варвара. — Для благотворительного издания нам понадобятся не только рамочки и виньетки.

— Могу я спросить, о чем вы? — поинтересовалась княгиня.

— О рисунках для благотворительного издания. Мы с Варварой Федоровной только что обсуждали сборник при попечительском комитете. Полезное чтение для дам: домоводство, дети. Обязательно отчеты о пожертвованиях. И, если нам хватит ума не разориться прежде первого листа, понадобятся картинки.

— Картинки продают, — сказала княгиня.

Сказала чересчур уверенно. Варвара озадаченно посмотрела на нее. Я тоже. Градова чуть опустила ресницы, но слишком поздно. В светской даме на секунду мелькнул человек, который не просто умеет рисовать, а понимает, зачем рисунок нужен на странице.

— То есть, — поправилась она, — делают издание привлекательнее.

— Разумеется, именно это я и имела в виду. — Я осторожно добавила: — Княгиня, могу я говорить прямо?

Она посмотрела на Варвару, потом на меня.

— После того, как вы видели мою работу, думаю, это уже неизбежно.