Этот клинок наш

— Скажи мне, в какой момент ты решила, что союз с Орденом полезнее, чем спасение одного из наших?

— С тех пор как увидела прошлой ночью, что они — наши главные недоброжелатели, — сглотнув, ответила Кассандана. — Если они поймут, что Кланледи Далвия была неправа, мы успокоим народ, обретем союзника и сохраним свои места.

Его губы изогнулись в презрительной усмешке:

— Единственное место, которого я когда-либо жаждал, — рядом с ней. — Осколки его разбитого сердца разрывали грудь. — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо сейчас.

Ее голос надломился:

— Я не смею утверждать, будто знаю, чего бы хотела Сарай. Но ты-то знаешь. Спроси себя: хотела бы она этого?

Нет, не хотела бы. Его добросердечный Петитор никогда бы не бросила эту землю, как бы жестоко та с ней ни обходилась. В горле пересохло.

— Этот город не выживет без тебя, — прошептала она.

— У тебя есть десять часов, Кассандана, — голос Кадры был сорванным хрипом. — Я приду на ваше собрание. И если после него меня не переправят «Бриджером» в Комис, этот город не переживет меня.

Он не мог вернуться в башню Аоран. Там было слишком много воспоминаний о ней — он сошел бы с ума. Вернувшись со седельными сумками в пустой бальный зал башни Делран, он распахнул двустворчатые двери в то самое помещение, где еще прошлой ночью угрожал проклятым Гильдиям.

Тогда она была жива. А не в том промежуточном пространстве между смертью и бытием, где время отсчитывает маятником обе крайности в ожидании ответа.

Он тяжело оперся о стол, зажав голову руками. Он так много собирался ей сказать. Целый мир, который он мечтал бросить к ее ногам. Его взгляд упал на один из балконов, выходящих в зал. Девять месяцев назад они стояли там, наблюдая под музыку за горами на Конвивиуме Аэлиуса. Тоска едва не повергла его на колени в ту ночь, когда она защищала его, улыбалась ему, поддразнивала. Как она могла делать это, зная, что он когда-то ушел от нее?

Он отвел взгляд и глубже погрузился в ледяной панцирь, заглушая горе до тупой боли.

Настанет расплата, — говорили ему. — И она заставит тебя выбирать между любовью и родиной.

Он нарушил безмолвную тишину пустого зала:

— Гнев.

В следующее мгновение стены обагрила кровь. Пространство пошло волнами и исказилось, превращаясь в кровоточащую пасть непостижимого зверя. Из луж крови тянулись изуродованные конечности, а скелетированные рты застыли в беззвучном крике мучений. В самом центре этого кошмара Гнев брезгливым движением отбросил цепляющуюся за него руку. Его черные одежды поглощали любой свет.

— Я ведь предупреждал, что ты будешь умолять. — Четыре ряда клыков блеснули, когда бог ухмыльнулся.

Кадра не стал спорить. Они оба знали, что это правда.

— От тебя разит местью и раскаянием, послушник. Это заставило тебя передумать?

— Человек может спасти страну. Бог может позволить себе пожертвовать ею. Эльсар, возможно, привели Сарай ко мне, — тихо и смертоносно произнес Кадра, — но ты ее не заберешь.

Миры рушились, горели и возрождались вновь в глазах божества:

— Сожаление о том, что ты не смог спасти ее раньше. Сожаление о том, что не можешь спасти ее сейчас. Сожаление о том, что никогда не сможешь вернуть всё, что она потеряла. Сожаление у входа в каждый притон белого сна в этом городе. Твоя жизнь, Тетрарх, похоже, построена на самобичевании. Ты делаешь это чаще, чем те, кто заперт в Аду Плетей.

— Богам было бы неплохо попробовать то же самое.

Янтарные глаза Гнева вспыхнули:

— Мы не раскаиваемся, потому что не делаем выбор, Тетрарх. Вопреки смертным верованиям, Эльсар не относятся к вам как к своим марионеткам. Мы позволяем последствиям идти своим чередом. Многим стоило бы быть за это благодарными.

— Разве это были последствия, когда молния ударила в Сарай в Комисе? — Лед и ярость звучали горьким хором в его голосе.

— Да. — Череп выплыл на поверхность крови, омывавшей их вокруг. Гнев рассеянно наступил на него. Тот треснул. — Ты скоро это поймешь. Раскаяние может быть опасной вещью для смертного. Оно ослепляет их в настоящем, пока они ищут то, что, по их мнению, могло бы произойти. Слишком многое ускользает от тебя, пока ты искупаешь прошлое, которое, по твоему мнению, должно было быть другим, и пытаешься навязать будущее, которое хочешь видеть. Итак, прежде чем я спрошу, Тетрарх, — он вытащил неестественно длинный меч из тонких ножен, которые со свистом рассекли плоть под ними, — пожалеешь ли ты об этом тоже?

— Нет.

Он вошел бы в любую бездну, если бы это вернуло ее ему.

Клинок Гнева высек широкий дугообразный круг на земле, прижигая разорванную плоть. Тонкие крики эхом разнеслись из разлома.

— Тогда шагай внутрь.

Кадра прошел по пульсирующему полу к Эльсар. Лицом к лицу черты бога казались воплощением безумия. Неестественно острый, бесчеловечно яркий, Гнев состоял сплошь из зубов и алчности.

— Обнажи свой меч, смертный. Это твой контракт. Невероятная сила при жизни в качестве Отмеченного Богом и божественность после смерти. С тем и другим ты выберешь, кем станешь. С тем и другим приходит риск стать чудовищем. Ты принимаешь это?

Воздух пульсировал, плевался кровью, горел.

— Принимаю.

Кадра вытащил меч, висевший на его портупее, и по приказу бога вонзил его в центр мясистого круга. Клинок ушел глубоко. Комната задрожала.

— Наконец-то. — Улыбка Гнева стала шире, зубы налились силой.

Руки вырвались из провала, пробитого мечом Кадры. Он застыл, когда они вцепились в его ступни, а неестественно длинные конечности обвились вокруг его торса, обездвиживая его. Окружающее их пещерное пространство устремилось в бесконечную высь, Гнев рос, пока не достиг пятидесяти футов в высоту, а его черные одежды волочились следом.

Безумие. Вот почему так мало людей выживало после встречи с Эльсар.

— Никакого страха, Тетрарх? — прогремел гигантский голос Гнева.

— Нет.

Страх — это понимание того, что женщина, которую он любит, с которой он едва успел поговорить о любви, может мертвой лежать под городскими стенами его родного города.

— Я сделал хороший выбор. — Бог приблизился к нему. Коготь размером с человеческую руку коснулся его лба. Неведомое доселе напряжение в груди отпустило.

Гнев выглядел довольным: