Страница 80 из 187
Я наблюдала, как эта информация с трудом пробивается сквозь пелену накрывающей его дремы. Он медленно моргнул, потом ещё раз. Его мозг, обычно работавший со скоростью сверхзвукового истребителя, теперь с трудом складывал два и два.
На его лице появилось невыразимое выражение — смесь полнейшего недоумения, глубочайшей усталости и какого-то раздражения, на которое у него просто не осталось сил. Он выглядел как гигантский, разъяренный, но смертельно уставший медведь, которого только что оглушили транквилизатором.
— Ты... — он попытался что-то сказать, обвинить, но его речь расплылась. Его тело окончательно обвисло, и он начал медленно и неуклонно сползать по мокрой стене. — В кофе... блядь... Льдинка...
И прежде чем он рухнул на пол ванной, я успела подхватить его под тяжелеющие плечи, постаравшись смягчить падение. Он был бесконечно тяжелым, полностью отключившимся. Его голова упала мне на плечо, дыхание стало глубоким и ровным.
Я сидела на мокром кафельном полу в потоке теплой воды, обнимая спящего босса мафии, и тихо смеялась, пока смех не перешел в рыдания, а потом снова в смех.
И тогда меня окончательно прорвало.
Всё — напряжение последних недель, ужас моста, ледяная пустота, ярость в подвале, облегчение спасения, абсурд этой секунды — всё это нахлынуло единым, сокрушительным валом.
Я не просто заплакала. Я разревелась, как ребёнок, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, прижимая его тяжёлую, бессознательную голову к своей груди. Всё моё тело тряслось от рыданий, которые вырывались наружу с таким воплем, что, казалось, вот-вот разорвут меня изнутри.
Вода из душа продолжала литься на нас, смешиваясь с горячими, солёными слезами на моём лице. Я зарылась лицом в его мокрую шею, вдыхая знакомый запах его кожи, дорогого мыла и теперь ещё — этой химии, которая вырубила самого опасного человека на Восточном побережье.
А потом я начала смеяться. Сквозь рыдания, сквозь удушающие всхлипы прорывался дикий, истерический хохот. Я целовала его мокрый висок, его сомкнутые веки, уголки его губ, которые сейчас были мягкими и беззащитными.
— Идиот, — выдохнула я сквозь смех и слёзы. — Самый главный идиот.
Но это был не смех радости. Это был нервный, истошный. Смех над чудовищной нелепостью бытия. Над тем, что наш роман — это кровавая сказка, где принц усыпляет дракона, а потом выпивает отравленный кофе и засыпает сам. Над тем, что я, чуть не спрыгнув с моста, теперь сижу в луже и плачу над телом своего уснувшего монстра.
Я чувствовала... Всё и сразу. Безумную, всепоглощающую нежность к этому спящему великану, который только что переписал для меня законы мироздания и взял на себя мое убийство.
Глубокую, животную благодарность за то, что он не дал мне упасть. За то, что прыгнул вслед. За то, что его первым инстинктом было прикрыть меня своим телом.
Всесокрушающий ужас от осознания того, что я сделала. От крови на моих руках. От того, что наша жизнь — это не красивая картинка, а хаос, боль и абсурд. Щемящую жалость к нам обоим. К двум сломанным, искалеченным существам, которые не знают, как любить иначе, как через боль, разрушение и яд.
И дикий, неконтролируемый абсурд происходящего. Это было так чудовищно нелепо, что мозг отказывался это воспринимать, оставляя только смех как форму защиты.
Я сидела на полу, обняв его, и плакала, и смеялась, и целовала его в лицо, пока вода не стала прохладной, а мои силы не иссякли окончательно. Я смотрела на его лицо, смягчённое сном, и понимала, что это — моя судьба. Моя наказание и моё спасение. Мой монстр, уснувший на моих коленях после чашки кофе с моим же снотворным.
Я отпустила его, позволив его голове аккуратно лечь на мокрый кафель. Быстро встала и выключила воду. Внезапная тишина оглушила. Я промокнула себя полотенцем на автомате, натянула первое, что попалось под руку — чистые шорты и футболку.
Память подсказала план. Я босиком, по мокрым следам, выскочила из комнаты и рванула через коридор в его спальню. Комната, когда-то показавшаяся мне стерильным бункером, теперь выглядела просто строгой и пустынной. Я распахнула шкаф, выдернула первые попавшиеся черные боксеры и помчалась обратно.
Натягивать мокрые боксеры на его бесчувственное, тяжелое тело было «ещё то удовольствие». Я пыхтела, перекатывала его с боку на бок, пытаясь не поцарапать его кожу ногтями. В итоге он остался лежать на полу ванной в одних боксерах, могучий и беспомощный, с лицом, разглаженным сном.
Оставив его так, я выскользнула из комнаты и пустилась на поиски помощи. Шон, Лиам, да кто угодно.
Я нашла их на кухне. Картина была сюрреалистично мирной: Шон, присев на корточки, насыпал в миску корм мрачному доберману Графу, который смотрел на это действо с нетерпением. Лиам, развалившись на стуле, с аппетитом уплетал те самые фрукты, которые привез лично для меня. Аромат кофе все еще витал в воздухе.
Они оба подняли на меня взгляд одновременно. Я, должно быть, представляла собой жалкое зрелище: заплаканное лицо, мокрые, взъерошенные волосы. Я попыталась улыбнуться, но это вышло криво и нервно.
— Вы можете там Энтони поднять? — прошептала я, сдерживая новый приступ истерического смеха, который подкатывал к горлу.
Лиам медленно пережевал кусок манго, его темная бровь поползла вверх. Он отставил тарелку и поднялся со стула.
— Ты уже и босса убила? — проговорил он с невозмутимым видом, но в глазах мелькнул острый интерес.
— Ну если снотворное в кофе считается убийством, — выдохнула я, уже почти не сдерживая смех. Слезы снова навернулись на глаза от всей нелепости.
Наступила секундная пауза. И вот.
— Стоп, что? — Шон резко выпрямился, опрокинув пакет с кормом. Граф фыркнул и отошёл в сторону. Лицо Шона вытянулось в комической маске чистого, неподдельного ужаса. — Там было снотворное? Загадка Скалли, я выпил уже две кружки... Блядь!
Он схватился за голову и медленно, очень медленно и театрально, начал сползать по кухонному шкафу на пол, закатывая глаза.
— О нет... Чувствую... Силу гравитации... Она зовет меня... — простонал он, уже сидя на полу и бессильно запрокидывая голову.
Лиам фыркнул, глядя на его представление, а затем перевел этот же тяжелый, невеселый взгляд на меня.
— Ведро со льдом, — безразлично констатировал он. — Ему. И тебе. И, видимо, вот этому придурку тоже, — он кивнул на корчащегося в «агонии» Шона. — Ведро.