Страница 74 из 187
26. На краю
Я приехала на мост и припарковалась к обочине, а затем открыла багажник и вышла из машины. Я подошла и стала смотреть, чем можно себя связать. Моя одежда в крови, а точнее, моё платье, которое я зачем-то надела. Плевать.
Волосы мешались, я их хочу сейчас обстричь. Некоторые машины затормаживали, чтобы посмотреть на меня, а затем с шоком просто уезжали. Кажется, что даже кто-то вызывает полицию. Мне плевать. Сегодня я умру.
Энтони
Рано утром, до убийства Сильвио
Я прилетел обратно в Нью-Йорк сегодня рано утром. Самолёт приземлился в пятом часу, и город только начинал просыпаться, лениво и нехотя, заливая серые улицы грязноватым предрассветным светом. Я сел в машину, и охранник за рулём молча кивнул, ожидая указаний.
— В пентхаус, — бросил я, откидываясь на кожаном сиденье.
Машина тронулась, и я уставился в окно, но не видел ни небоскрёбов, ни улиц. Перед глазами стояло её лицо. Бледное, с огромными глазами, в которых читался животный ужас. И эти её слова. Всего одно слово. «Беременна».
Оно висит в воздухе уже две недели, сочась ядом. Со дня моего отъезда.
Я не могу вернуться в особняк. Я не могу, потому что блядь. Льдинка беременна. Беременна от такого, как я.
Машина резко затормозила перед светофором, и я чуть не ударился лбом о стекло. Кажется, я даже не дышал все эти полчаса пути.
Пентхаус встретил меня ледяной, вымершей тишиной. Здесь пахло деньгами, дорогой пылью и стерильностью. Ничего живого. Ничего настоящего. Именно таким должно быть моё пространство. Таким оно и было до неё.
Я скинул пальто на мраморный пол и прошёл к бару. Рука сама потянулась к виски, но замерла в сантиметре от бутылки. В горле встал комок. Я с силой ударил кулаком по стойке, отчего хрустальные бокалы звеняще встрепенулись.
Такому, как я, нельзя создавать семью. Нельзя иметь детей. Это не право, это — приговор. Это закон выживания. Я — машина, отлаженный механизм для контроля, власти и уничтожения. Я создаю хаос и привожу в порядок чужие войны. Я принимаю решения, от которых люди исчезают. Навсегда.
А что я могу дать ребёнку? Какие уроки? Как целиться? Как вычислять слабости противника? Как хладнокровно принять решение о «чистке»? Его мать... Льдинку я привёл в этот ад сам. Сломал её, переплавил в оружие. И теперь это оружие носит во чреве моё подобие. Моего наследника.
Наследника чего? Империи страха? Долгов? Крови, которой хватит, чтобы заполнить все бассейны в этом проклятом городе?
Я представил её. Хрупкую. С едва заметным ещё животиком. С теми самыми глазами, которые смотрят на меня не с вызовом, не с ненавистью, а с надеждой? С вопросом? И этот взгляд прожигает меня насквозь больнее, чем любая пуля.
Она должна ненавидеть меня. Бояться. Бежать. А она осталась там. В особняке, который теперь оказался для неё гигантской клеткой. И ждёт. Ждёт, что я вернусь и... что? Обниму? Прижму к себе? Положил руку на её живот и улыбнусь, как долбаеб из дешёвой мелодрамы?
Я сдавил виски пальцами, пытаясь выдавить из себя хоть одну нормальную, человеческую эмоцию. Не вышло. Внутри — только сталь, лёд и всепоглощающая, первобытная ярость. Не на неё. На себя. На этот мир. На нелепую, чудовищную шутку судьбы.
Отец. Я — отец.
Это слово звучало в моей голове как приговор, как насмешка. Самый безжалостный приговор из всех возможных.
Я не могу вернуться. Потому что если я увижу её сейчас — я сломаюсь. Или сломаю её окончательно. Моё прикосновение отравит всё. Моё присутствие принесёт только боль. Я — проклятие, а не благословение.
Я подошёл к панорамному окну, смотря на просыпающийся город у своих ног. Моё королевство. Моя тюрьма.
Она там. Одна. Наедине с этим. Со всем этим ужасом и неопределённостью. И самое страшное — она, наверное, думает, что я её бросил. Что она мне не нужна.
А я просто не знаю, как подойти к ней, не запачкав кровью.
Она хочет, чтобы я изменился. Она в это верит, смотрит на меня этими глазами, в которых я читаю надежду на какого-то другого, несуществующего человека. На доброго. На нормального. Но я — грёбаный монстр, которого она почему-то любит. И я не поменяюсь! Я не могу дать ей то, о чём она просит. Это всё — не про меня.
Я не ввожу её в семью не потому, что стыжусь. А потому что это изменит всё. Сейчас у неё есть призрачный шанс. Ложка воображаемой свободы. Она гостья, временное явление. Она может исчезнуть. Сбежать. Испариться, если я стану для неё невыносим. Это её единственная защита от меня.
Но если она произнесёт клятву, если набьёт татуировку, если наденет на палец наше кольцо... Всё. Она станет собственностью. Семьи. Моей. Она будет обязана мне до гроба. Не сможет уйти. Не сможет даже вздохнуть без моего разрешения. Я возьму над ней абсолютную, тотальную власть. И это убьёт её. Потому что я не выдержу.
Я сойду с ума. Я потеряю последние остатки контроля, потому что она станет по-настоящему моей. Не временной, а частью моего кода, моей плотью. Я стану одержим ею. Я буду требовать, чтобы каждое её дыхание принадлежало только мне. Каждая мысль. Каждый взгляд.
Я видел, как это происходит. С моим отцом. Он был железным, холодным бульдозером, пока не ввёл мать в семью официально. Не надел ей то самое кольцо. И он сломался. Его одержимость ею стала болезненной, удушающей. Он то терял над собой контроль в ярости, то ползал перед ней на коленях. Он перестал быть Боссом. Он стал рабом своей одержимости. И он сломал её. Окончательно и бесповоротно.
Я пытаюсь её спасти! Оградить от самого себя! Я — это та стена, от которой я её защищаю. Если она перейдёт на мою сторону, я раздавлю её насмерть. Моя «любовь» — это не цветы и нежность. Это желание обладать, контролировать, поглотить целиком.
Меня учили не любить. Меня учили — владеть. Отец показывал на примере своих жён: они должны лизать ботинки, принимать любую грязь и быть благодарны за то, что их вообще заметили. Это единственный язык, который я знаю. И я заставлю её говорить на этом языке. Я унижу её, потому что не смогу иначе.
А теперь этот ребёнок... Она уже носит его. Часть меня. И это сводит меня с ума. Я не могу принять это. Потому что этот... этот маленький человек. Он заберёт её у меня. Полностью. До последней крошки её внимания, её нежности, её любви.