Страница 172 из 187
47. Шаг навстречу
Два месяца спустя
Тишину нашей спальни, густую и бархатную, разорвал резкий, прерывистый вздох. Рядом со мной тело Энтони напряглось и дёрнулось, как от удара током. Я сама ещё не до конца проснулась, сознание затуманено сном, но моё тело, мой материнский радар, уже узнали этот знакомый сигнал тревоги. Этот спонтанный испуг, что жил в нём с самого рождения Логана.
— Он там не умер? — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, хриплый, полный немого, животного ужаса. Его пальцы, сильные и привыкшие к власти, теперь впились в моё плечо с такой силой, будто я была его единственным якорем в бушующем море кошмаров.
Я повернулась на бок, в темноте нащупывая его руку, чувствуя под своими пальцами напряжённые, как струны, мышцы его предплечья. — Нет, — пробормотала я, голос сонный и густой от недавнего сна. — Спи. Просто пошевелился. Всё хорошо.
Но он уже не слушал. Разум его был в плену у слепой паники. Одеяло с шелестом сползло на пол, и я услышала, как его босые ступни ударили о прохладный паркет. Тёмный силуэт его могучей фигуры, освещённый лишь полоской лунного света из-за штор, замер у детской кроватки, поставленной в углу нашей спальни. Он казался монолитом, высеченным из ночи, но внутри него бушевала буря.
Он не включал свет. Он просто стоял, затаив дыхание, вслушиваясь в тихие, ровные, совершенно безобидные всхлипывания и сопение, доносившиеся из кроватки. Его поза была напряжённой, готовой к броску или отпору невидимой угрозы, которую видел только он.
Мы пока что поставили две кроватки. Одну — в нашу спальню, чтобы я могла кормить ночью, не вставая. Вторую — в соседнюю комнату, которую Энтони упорно называл «комнатой Логана», хотя тот ещё ни разу там не ночевал. Это был его хрупкий компромисс между диким, всепоглощающим страхом, что с ребёнком что-то случится вдали от нас, и таким же диким страхом случайно задеть или придавить его во сне своими слишком большими, слишком неуклюжими для такой хрупкости руками.
Я приподнялась на локте, наблюдая за ним в полумраке. Он наклонился над бортиком, его спина оставалась одеревеневшей, плечи — поднятыми к ушам. Прошла минута, другая. Наконец, он выдохнул — долгий-долгий выдох, полный облегчения, смешанного с остатками адреналина, дрожащий и неровный.
Он не сразу вернулся в постель. Он постоял ещё немного, просто глядя, как грудь нашего сына ритмично поднимается и опускается в безмятежном сне. Затем его рука — та самая рука, что держала оружие и подписывала смертные приговоры, — медленно, почти ритуально, протянулась и поправила край одеяла, едва коснувшись его кончиками пальцев, с той самой нежностью, что давалась ему такой огромной ценой.
Только тогда он развернулся и побрёл обратно к кровати. Он рухнул на матрас лицом вниз, и из его груди вырвался сдавленный стон — не боли, а крайней, запредельной усталости, усталости от вечной борьбы с самим собой.
— Всё нормально, — прошептал он в подушку, слова, словно он пытался убедить в этом не меня, а самого себя. — Всё нормально.
Но его рука, будто жившее отдельно существо, снова потянулась ко мне через постель, ища подтверждения, что я здесь, что мы здесь, что всё и правда нормально. И даже погружаясь обратно в сон, его пальцы сжимали край моей ночнушки мёртвой, почти болезненной хваткой, не отпуская свою единственную связь с реальностью.
Ему все ещё сложно и страшно. Каждая ночь — это сражение. Но он не сдаётся. Он проигрывает битвы, но возвращается снова и снова. К кроватке. Ко мне. К нам. Потому что он старается. Изо всех своих сильных, израненных сил.
Я накрыла его руку своей ладонью, чувствуя под пальцами твёрдые костяшки и всё ещё напряжённые мышцы. Медленно, нежно, я придвинулась к нему ближе, пока наше тела не соприкоснулись по всей длине. Он вздохнул — глубоко, сдавленно, и его рука инстинктивно обвила меня, притягивая ещё ближе. Он уткнулся лицом мне в шею, как будто ища убежища в знакомом запахе моей кожи, в ритме моего пульса.
— Всё будет хорошо, Энтони, — прошептала я прямо ему в ухо, мои губы коснулись его виска, а затем мягко прижались к его щеке в нежном, ободряющем поцелуе. — Всё будет в порядке. Я с тобой.
Он молчал несколько секунд, его дыхание было горячим и неровным у меня на коже.
— А если нет? — его голос прозвучал приглушённо, полный той старой, детской уязвимости, которую он показывал только мне. Он зарылся глубже, словно пытаясь спрятаться от собственных страхов. — Если я... если я когда-нибудь его уроню? Слишком сильно сожму. Не услежу. Он такой... хрупкий.
Его слова были шёпотом, но в них звучала настоящая агония. Это был не просто страх. Это был кошмар, преследующий его каждую ночь, каждый раз, когда он брал сына на руки.
Я обняла его крепче, проводя рукой по его спине, чувствуя под ладонью напряжение каждой мышцы.
— Не уронишь, — сказала я твёрдо, без тени сомнения, вкладывая в эти два слова всю свою веру в него. — Потому что ты его отец. И ты держишь его так же крепко, как держишь нас с тобой. Ты не уронишь. Ты никогда не причинишь ему вреда. Я знаю это. Знаю тебя.
Я почувствовала, как немного напряжения покинуло его тело. Его хватка ослабла, но он не отпустил меня.
— Ты веришь в это? — прошептал он, и в его голосе прозвучала надежда, смешанная с недоверием к самому себе.
— Я верю в тебя, — ответила я, целуя его в висок. — Больше, чем ты веришь в себя. И этого достаточно. Спи теперь. Всё хорошо.
Он кивнул, его дыхание наконец стало ровнее, глубже. Он не отпустил меня, оставаясь прижатым ко мне, и в этом было его молчаливое признание — моя вера была ему нужна, как воздух. И я давала её ему, без остатка, зная, что это единственное оружие, способное победить его демонов.
Утром солнечный свет заливал гостиную особняка, окрашивая всё в тёплые, медовые оттенки. Я медленно ходила по мягкому ковру, нежно покачивая на руках Логана. Он был завёрнут в нежное голубое одеяльце, и только его крошечное личико выглядывало наружу. Шон, заметив мою усталую, но счастливую улыбку, молча подошёл и аккуратно перетащил с ближайшего кресла мягкий плед.
— Вот, подстели, — тихо сказал он, его обычно грубоватый голос смягчился. — Чтобы было удобнее тебе и малышу.
Я кивнула с благодарностью. В углу комнаты, вытянувшись в струнку, сидел Граф. Его умные глаза, цвета тёмного шоколада, внимательно следили за каждым моим движением, а особенно за маленьким свёртком у меня на руках. Он сидел неподвижно, как изваяние, лишь его уши слегка подрагивали, улавливая каждый звук.