Страница 124 из 187
Она замолчала, давая мне переварить ее слова. Ее взгляд был теплым и твердым, словно она видела во мне не жертву обстоятельств, а воина, которого я сама в себе отказывалась признавать.
Я молча смотрела на нее, чувствуя, как ее слова, словно теплые камни, ложатся на дно моей ледяной пустоты. Они не заполняли ее целиком, но давали точку опоры. Маленькую, но такую нужную.
— Иногда мне кажется, что это не сила, — тихо выдохнула я, наконец найдя в себе голос. — А самая настоящая глупость.
— Нет, — тут же парировала Алессия, снова беря меня за руку. Ее ладонь была теплой и липкой от стакана. — Это и есть любовь. Самая настоящая. Та, которая не сдается. И за это тебе нужно ставить памятник, а не читать нотации.
Она улыбнулась мне, и в этой улыбке было столько веры, что я невольно улыбнулась в ответ. Слабенько, еле заметно. Но это была не маска. Это было начало чего-то настоящего.
— Ты узнала, кого-то тебе нашел в мужья Лючио? — спросила я, пытаясь перевести тему с моих проблем на что-то другое.
Алессия глубоко вздохнула, и ее беззаботное выражение лица сменилось легкой досадой. Она потянула трубочку, прежде чем ответить.
— Папа? — она фыркнула, качая головой. — Нет, он мне еще ничего не говорил. Меня это бесит до чертиков. Я уже тысячу раз спрашивала, а в ответ слышу только одно: «Алессия, узнаешь, когда надо будет». Как будто речь идет о новой сумочке, а не о моей всей оставшейся жизни!
Она с силой помешала соломинкой лед в своем стакане, и кубики громко застучали о стенки.
— А Лючио что-то говорил об Энтони? — осторожно спросила я, снова возвращаясь к своему больному вопросу. — Ну или, может, ты его видела? Он приезжал к вам?
Алессия покачала головой, и ее лицо стало серьезным.
— Нет, Виолетта, не видела. Честно. И папа... он тоже молчит, как партизан. Я пыталась к нему подкатывать, спрашивала, что там у Скалли, но он только хмурится и говорит, чтобы я не лезла не в свое дело. — Она раздраженно взмахнула рукой. — Меня эти мужчины бесят! Все до одного! Ведут себя так, будто они вершители судеб, а мы, женщины, просто глупые куклы, которых нужно ставить на полку, пока они решают свои важные дела!
В ее голосе звучала искренняя обида, и я невольно кивнула, понимая ее как никто другой. Мы шли дальше по аллее, и на какое-то время воцарилось молчание, каждую из нас поглотили свои мысли о загадочных и невыносимых мужчинах в нашей жизни.
— Я не хочу быть трофейной женой, — вдруг заявила Алессия, решительно ломая соломинку о край стакана. — Я не буду сидеть дома и ждать, пока «супруг» соизволит уделить мне внимание. Я хочу заниматься чем-то своим. Может, открыть свой салон красоты. Или модный бутик. И быть там главной. Чтобы все называли меня «босс». Мой будущий муж не будет управлять мной. Я не поддамся, — выпалила она одним дыханием, и в ее глазах горел огонь непокорности.
— Я бы тоже не хотела быть трофейной женой, — тихо, но твердо подтвердила я. — Но иногда... иногда кажется, что они сами решают, кем нам быть.
Алессия фыркнула, но не стала спорить. Вместо этого она перевела взгляд на мой еще почти плоский живот.
— Кстати, у вас когда та свадьба-то? — полюбопытствовала она, снова оживляясь. — Я должна быть твоей подружкой невесты! Это же обязательно.
Я горько улыбнулась и пожала плечами, невольно касаясь ладонью живота.
— Думаю, как рожу. Или может, чуть раньше... — вздохнула я. — Главное, чтобы живот сильно большим еще не был. А то платье не подберешь. Сейчас третий месяц, еще почти ничего не видно, но... — я провела рукой по едва заметной, гладкой выпуклости под тканью платья, — Уже чуть-чуть что-то есть. Ощущается.
Алессия внимательно посмотрела, прищурившись, как будто пыталась разглядеть этот секрет.
— Ничего не видно! — объявила она через секунду. — Так что если поторопиться, то все получится. Ты должна выбрать самое красивое платье на свете! И заткнуть за пояс всех этих снобок из высшего общества!
Ее энтузиазм был заразителен. На мгновение я позволила себе помечтать. О платье. О церемонии. О его глазах, устремленных на меня. Но реальность тут же накрыла холодной волной.
— Сначала ему нужно вернуться, — прошептала я, и мои пальцы снова сжали холодный стакан. — А потом посмотрим.
Мы гуляли по парку до самого вечера, пока тени не стали длинными и золотистыми. Прошли мимо озера, покормили уток остатками булки, купленной по дороге, и даже, как две глупые туристки, фоткались у каждого мало-мальски интересного места, корча рожицы и заливаясь смехом. Наелись сладкой ваты и жареных орехов до тошноты, и на щеках у нас выступил липкий, сладкий румянец.
От всего этого — от сахара, смеха и простого человеческого общения — моя тоска наконец-то отступила, уступив место легкому, почти детскому головокружению от счастья. И в этом опьяняющем порыве я, смеясь, выпалила:
— А представляешь, если я на нашу свадьбу надену алое платье? Я умру?
Алессия замерла с широко раскрытыми глазами, а затем ахнула и с силой хлопнула меня по плечу.
— Ой, да ты что! Сплюнь, сплюнь сейчас же! — она даже сделала вид, что плюет через плечо, суеверно крестясь. — Чтобы не сглазить! Нельзя так говорить!
Она посмотрела на меня с комичным ужасом, но потом ее лицо расплылось в хитрой, озорной ухмылке.
— Хотя... — она прищурилась, явно представляя эту картину. — В алом... Это было бы чертовски эффектно. Все эти кислые аристократки в своих бледно-розовых и ванильных платьицах просто сгорели бы от зависти. Ты бы затмила всех. Это был бы не просто выход. Это был бы ультимативный троллинг.
Она фыркнула, и мы обе снова рассмеялись, представляя себе шокированные лица гостей.
— Но нет, — вздохнула она с преувеличенной скорбью. — Тебе, наверное, все-таки придется выбрать что-то... традиционное. Белое, кремовое...
— Возможно, — улыбнулась я, но в глубине души мысль об алом платье засела где-то глубоко, как маленькая, запретная, но такая соблазнительная искорка бунта.
Через еще пару часов, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые и сиреневые тона, мы наконец-то, уставшие и довольные, вернулись к черному «Мерседесу». Ноги приятно ныли от долгой прогулки, а на губах все еще играла легкая улыбка.
Телохранитель открыл нам дверь, и мы, с остатками сладкой ваты в руках и приятной тяжестью в ногах, рухнули на прохладные кожаные сиденья. Машина плавно тронулась. Сначала она отвезла меня. Я вышла у знакомых ворот, помахала на прощание Алессии, тонущей в салоне, и направилась к дому.