Страница 110 из 187
Я взяла платье, посмотрела на него, потом на Энтони. Слезы подступили к глазам сами собой, против моей воли, горячие и обидные.
— Я не хочу больше платьев, — сказала я тихо, но голос дрожал, предательски срываясь на высокой ноте. — Я не хочу быть твоей куклой. Я устала.
Он замер, увидев мои слезы. Потом что-то во мне сорвалось с тумблера.
Я не просто заплакала. Я стала психовать.
— К черту! — мое горло сжалось от рыдания, и я с силой швырнула платье на пол. Шелк бесшумно упал на глянцевый паркет, превратившись в жалкую голубую лужу. — Я ещё стану каким-то бегемотом! Ничего не хочу! Никаких платьев! Никаких магазинов! Ничего!
Я почти кричала, задыхаясь от собственных слез и ярости, такой внезапной и всепоглощающей. Я ненавидела это платье. Ненавидела все эти пастельные тона. Ненавидела свое тело, которое вот-вот изменится.
Энтони не двинулся с места. Он просто смотрел на меня — на мое раскрасневшееся лицо, на сжатые кулаки, на платье, лежащее на полу. Его собственное лицо было каменной маской.
Он медленно, очень медленно поднял руку, жестом остановив подошедшего было продавца. Тот тут же ретировался.
Потом Энтони сделал шаг ко мне. Не тот стремительный, властный шаг, к которому я привыкла, а осторожный, будто приближаясь к дикому, загнанному в угол зверьку.
— Ладно, — произнес он тихо, и его голос, обычно такой твердый, сейчас звучал приглушенно. — Хорошо. Никаких платьев.
Он наклонился, подобрал с пола шелковую ткань, не глядя на нее, и бросил на ближайший диван.
— Пошли домой, — сказал он просто, и его большая, теплая рука легла на мою спину, не требуя, а просто предлагая опору. — Там тихо. И никаких бегемотов. Только ты.
— Бегемоты! — я разревелась ещё больше. Боже, я становлюсь истеричкой. Слезы текли по лицу густыми, горячими ручьями, и я уже ничего не могла с этим поделать.
Я не смотрела на Энтони. Не смотрела на шокированных продавцов. Я просто развернулась и, давясь рыданиями, пошла к выходу. Громко всхлипывая, протирая ладонью мокрое лицо, я толкнула тяжелую стеклянную дверь и вывалилась на улицу.
Теплый майский воздух обжег мокрые щеки. Я прошла несколько шагов и прислонилась к холодной стене здания, пытаясь унять дрожь в коленях и перевести дух. Из магазина за мной вышел Энтони. Он не подходил сразу, давая мне минутку, просто стоял неподалеку, молчаливый и натянутый, как струна.
— Я не хочу никаких бегемотов! Я сама скоро стану как бегемот! Как слон! — я почти кричала, сжимая кулаки и чувствуя, как по щекам снова текут предательские слезы. — Я хочу киви. Почему ты сейчас не мог понять, что я хочу киви? Ты меня не понимаешь?!
Энтони, до этого момента сдерживавшийся, кажется, стал терять терпение. Его скулы напряглись, а в глазах вспыхнул знакомый холодный огонь.
— Откуда я мог блядь знать, что ты хочешь киви? — прошипел он сквозь зубы, делая шаг ко мне. Его голос был низким и опасным. — Ты кричишь про бегемотов, швыряешься платьями! Какие на хуй киви?!
— Я хочу снова танцевать на шесте! — выпалила я, и это прозвучало как последний акт отчаяния. — Хочу быть стриптизершей, а не бегемотом! Хочу, чтобы на меня смотрели не как на инкубатор, а как на женщину!
Последние слова повисли в воздухе тяжелым, нелепым эхом. Я сама испугалась того, что сказала. Энтони замер. Весь его гнев, готовый вот-вот вырваться наружу, словно наткнулся на невидимую стену.
Он смотрел на меня несколько секунд, его лицо было абсолютно непроницаемым. Потом он медленно, слишком медленно, провел рукой по лицу.
— Поехали, — произнес он наконец, и его голос снова стал глухим и ровным, без эмоций. — Мы едем домой. Сейчас же.
Он не ждал моего ответа. Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки выше локтя — не больно, но с такой неоспоримой твердостью, что любое сопротивление было бы бесполезно. Он повел меня к машине, его шаги были быстрыми и решительными. Мое истеричное нытье про киви и шест осталось висеть в воздухе за нашей спиной.
Мы сели в машину, и гнетущая тишина сделала свое дело. Я стала успокаиваться. Рыдания сменились прерывистыми вздохами, а затем и вовсе утихли. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, чувствуя глупое и горькое послевкусие от своей сцены.
Мы приехали к нашему дому. Я вышла из машины — все еще заплаканная, с размазанной тушью и красным носом, но на губах уже дрожала слабая, смущенная улыбка. Истерика отступила, оставив после себя лишь усталость и легкий стыд.
И тут мой взгляд упал на группу людей у лестницы. На улице стояла Шарлотта. Ее рыжие волосы колыхались на легком ветру, пока она что-то оживленно и строго говорила Шону, тыча пальцем ему в грудь. Тот стоял с видом глубоко несчастного человека, заложив руки за спину и покорно кивая.
Немного поодаль, прислонившись к стене, Лиам с невозмутимым видом доедал яблоко. Он старательно делал вид, что абсолютно поглощен этим процессом и не замечает ни ссоры, ни нашего подъезда.
Наша машина привлекла всеобщее внимание. Шарлотта оборвала свою тираду, ее взгляд мгновенно переключился на нас, прошелся по моему заплаканному лицу, по мрачному лицу Энтони. Шон воспользовался паузой, чтобы с облегчением отступить на шаг. Даже Лиам замедлил свое чавканье.
Воздух наполнился напряженным, неловким молчанием.
— Мы вернулись с магазина, — проговорила я с натянутой улыбкой, пытаясь сделать вид, что всё в порядке.
Зрелище, должно быть, было комичным: я, вся в размазанной туши, с красным носом и заплаканными глазами, и рядом Энтони, чья мрачная фигура излучала такую ярость, что, казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения.
Шарлотта тут же подошла ко мне, отбросив все разногласия с Шоном. Её голубые глаза светились искренним беспокойством.
— Виолетта, что случилось? — спросила она мягко, положив руку мне на плечо.
Её прикосновение, такое простое и человеческое, стало последней каплей. Вся моя напускная бравада исчезла.
— Я не знаю, — прошептала я, и голос снова предательски дрогнул. Слёзы снова навернулись на глаза, горячие и беспомощные. — Я просто... я не знаю. Всё. Всё сразу.
Я замолчала, бессильно пожав плечами, не в силах объяснить тот ураган эмоций, что пронёсся во мне в магазине. Объяснить это невозможно. Это просто есть.
— Гормоны случились, вот что, — проговорил Энтони, отходя от машины и резко повернувшись к своим людям. Затем он крикнул, и его голос прокатился по двору, не терпя возражений: — Шон и Лиам, быстро! Кто-то из вас, блядь, в магазин за гребанным киви!