КОМСОМОЛ 4

Глава 21 КРОВЬЮ И ПОТОМ

УБОРКА ПЛОЩАДИ

Полагаю, теперь уже бывшая «территория польской вольницы», город Ныса

24 января 1948 года, около часа пополудни

Аркадий

Закинув тамплиера для сохранности в ближайший ползун (велев кадаврам на всякий случай караулить его, чтоб не сбёг и не повредился), я принялся методично осматривать человеческую мешанину на предмет поднятия. И ничего, что они местами посечённые или без некоторых частей. И не с таким ещё материалом работать приходилось. Для поднятых сразу нашлось задание: те же кучи разбирать и тела в ряды выкладывать. А я уж буду смотреть — которые для поднятия подходящи, а которые уже всё, без вариантов. Заодно велел фотоаппараты и синемакамеру искать. Не хочу вражинам материал о себе оставлять, понимаете.

Вскоре у меня было уже четыре десятка кадавров, и дело на площади начало принимать вид бодрой муравьиной суеты.

В каше, оставшейся от раскуроченной трибуны, Хотару нашла полуживого дядьку в пиджаке с золотыми пуговицами и золотыми косами. В смысле — у пиджака были косы, не у дядьки. Крутила она его почти как куклу. Дядьку, а не пиджак.

Тьфу! Кажись, пора снова к зелёнке обратиться, а то в башке эвон какие спирали закручиваются!

Хотару тем временем встряхнула находку и спросила меня:

— Подживлю?

— Давай я. У меня бурбулятор немножко зелени наперегонял. А то опять ум за разум заезжает.

— Ну давай! — щедро согласилась она и развернула пациента поудобнее.

Правда, придя в себя, он решил, что с глузду съехал — мертвяки вокруг шарятся, девушка летает… Но мы его быстро убедили в действительности происходящего.

Оказалось, что нашли мы подвоеводу Глогувека (это не его имя, а название городишка, в котором он подвоеводил). В общих чертах его рассказ вполне совпадал с тем, что мы уже слышали от подвоеводы Глухолаз (или Глухолазов, будь они неладны?). И про сильно загодя появление лысого господина Т., и про подготовку к будущей войне, мундиры, оружие и прочее. И про то, что с первого же дня нападения коалиции на Германию в польских областях начались подогреваемые шляхтой волнения, выступления на площадях, агитация за «новый цивилизационный союз». И вербовали они простонародье по-быстрому — иначе бы откуда взяться такому количеству рядовых? Шляхтичи-то все поголовно записались сразу в офицеры. Ну и про переход границы отрядами в глухих местах в день переброски пограничных войск на фронт, естественно.

— Очень, очень хорошо рассказываешь! — похвалил подвоеводу я. — Лежи пока, припоминай ещё подробности. Чем больше вспомнишь, тем выше шанс наговорить на жизнь.

Золочёный пан немного скис. И ещё более скис, когда увидел, кто его будет охранять — поместил я его в ползуна. В другой, естественно, не в тот, в котором содержался тамплиер. Мне ж не интересно, чтоб они меж собой о показаниях сговорились или ещё о чём. Не ползуны, сами понимаете, а заговорщики.

Однозначно надо с зелёнкой поработать.

А ещё надо поспать. Сколько я за последние трое суток спал-то? Два часа? Ещё не так заговариваться начнёшь.

Кадавры нашли съёмочные аппараты, и я все их вручил Хотару. И отдельно тот, который отдал, трясясь, живой фотограф. Он получил оговорённую оплату (в виде золотой цепочки из закромов Хотару) и умчался с такой скоростью, что остановится, я думаю, только когда ноги перестанут его нести.

Остальные снимающие оказались ряжены в польскую форму, и были обнаружены безвозвратно мёртвыми. Один, впрочем, выглядел почти целым (некоторая перекошенность не в счёт), и я надеялся испытать его в качестве фотографа, как только найду новый аппарат, который мне не нужно будет сдавать особистам. По-моему, идея была вполне здравая. Ну не разучаются же кадавры-стрелки стрелять, правильно? Было бы удобно иметь своего личного кадавра-фотографа. Приодеть его только поприличнее, а то с таким попугаем рядом стыдно в люди выйти…

Среди грузовиков нашлось три исправных… точнее, относительно способных ехать. Во всяком случае, городок тут маленький, я надеялся, что до окраины они дотянут. Зачем? Ну не бросать же человеческие ошмётья посреди города.

Я велел кадаврам грузить неподходящие для поднятия останки в эти машины, а Хотару по мере наполнения отгоняла их за город. Третий был заполнен наполовину. Я представил, каково будет простым горожанам, и так натерпевшимся всякого за последние дни, выгружать и закапывать всё это. И без того я чувствовал стекающийся со всех сторон ужас — полагаю, во множестве окон домов, окружающих площадь ратуши, за задёрнутыми шторами, подглядывая в узкие щёлки, таятся люди. Они видят происходящее, и волосы на их головах шевелятся. Не будем причинять им бо́льшие страдания.

Потому я сказал Хотару:

— Знаешь что, сожги-ка их.

— Вместе с машинами? — деловито спросила она, забираясь в кабину.

— Да. Не будешь же ты это всё выгребать?

Она посмотрела на кадавров, завершающих расчистку площади:

— А с этими что собираешься делать?

— У меня есть мысль, — честно сказал я. — И я её пока думаю.

— Представляю, как тебе тяжело.

— Ага. — Честно, у меня даже на шутки душевных сил не осталось. — Как закончишь, возвращайся к дому, где фон Ярроу ждут.

— Ты поведёшь туда всех мертвяков?

— Ну не бросать же их. И ползуны…

— Я быстро, — коротко кивнула Хотару. Грузовик, урча мотором, покинул площадь.

Я тяжко вздохнул. Надо.

— Слушать мою команду! Взять оружие и в колонну по четыре СТР-Р-Р-РОЙ-СЯ!

Тут я вспомнил, что где-то здесь недалеко брошена генеральская легковушка. Эх, надо было бы забрать её. Если она жива, конечно.

И тут же увидел её, стоящую у самого крыльца ратуши. Обалдеть!

Это, верно, Хотару постаралась.

Точно!

Потянулся по паутинкам к экипажам ползунов: «Следовать позади колонны кадавров, аккуратно и неторопливо, в том же порядке, что шли на параде!»

Сел за руль. В глазах было мутновато. Ладно, двинули.

В боковом зеркале я увидел три жирных поднимающихся за крышами домов столба дыма. Хотару зажигает. Молодец.

ВЕЧЕРНЕЕ РЕШЕНИЕ

Всё тот же город Ныса

24 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

В себя я пришёл рывком. Также рывком сел на кровати, понимая, что не узнаю ни кровать, ни комнату, ни место вообще.