Страница 41 из 79
— Да. Их были целые тучи. Мы ждали очереди на посадку в воздушном порту. Но когда на наших глазах было сбито четыре дирижабля подряд… Они взрывались и горели! — она скорбно покачала головой. — А тех несчастных, кто смог выжить при падении, преследовали и расстреливали с воздуха… Генрих сказал, что мы не можем рисковать детьми.
— А кто с вами?.. — я не мог заставить себя произнести слово «был».
— Все четверо. Филипп, Леони, Мориц и Вильгельмина, конечно. И трое детей Тересы, мы хотели забрать их тоже, потому что… До нас дошли страшные слухи, что детей изымают из семей и куда-то увозят безвозвратно… — она заплакала, утираясь маленьким платочком: — Лучше бы они в этом году приехали к нам!.. Зачем… Зачем…
Сердце у меня оборвалось.
— Что случилось с Вильгельминой? Где она? И где младшие⁈
— Спокойно, — сказала Хотару, мягко проявляясь из невидимости и беря бабушку Вильгельмину за руку. — Сейчас вы должны нам рассказать всё спокойно и по порядку. И мы решим, чем в этой ситуации можно помочь.
Две недели назад
Они вернулись домой из воздушного порта, когда части Коалиции уже входили в город. Военные машины с выпрыгивающими из них солдатами следовали за ними буквально по пятам.
Дедушка Генрих едва успел увести младших детей через кухню — братьев и сестру Ангелины и младших детей Тересы. Все знали, что будет обыск. Единственная надежда осталась — спрятать их в погребе, в выдвижных ящиках для картошки.
Горничные, наверное, убежали по домам, и с тех пор их больше никто не видел. А дворецкий Петер остался. Он ведь давно овдовел, а дети у него живут в Вене, ему и некуда было уходить. Он как раз и открыл дверь, когда в дом начали ломиться, угрожая закидать всех гранатами.
Их было пятеро — офицер и четверо солдат. Первое, что они сделали — спросили у Петера: сколько ему лет? Тот ответил, что шестьдесят пять, и тогда офицер сказал:
— В расход.
И дворецкого вывели и расстреляли прямо у парадного крыльца.
Поэтому, когда офицер спросил у замершей на лестнице госпожи Вильгельмины:
— А тебе сколько лет? — она не моргнув глазом ответила:
— Пятьдесят три.
— Сойдёшь за кухарку! — распорядился офицер.
Так госпожа Вильгельмина в одну секунду сделалась прислугой в собственном особняке. Офицер кричал. Он требовал, чтобы все выметались из своих комнат и собрались внизу, в прихожей. Быстро-быстро!
Они столпились у входа.
— Дети в доме есть? Отвечать правду⁈ — потребовал франк.
Понимая, что ничем хорошим этот вопрос не закончится, бабушка сразу ответила:
— Нет.
И другие родственники хором подтвердили за ней. А младшая Вильгельмина, которая вместе со своей двоюродной сестрой Магдаленой оказалась среди взрослых, сказала:
— Мы самые младшие в этой семье.
Она всегда была смелой, маленькая Вилли.
А бабушка едва не упала в обморок, когда услышала:
— Такие хорошенькие девицы. Жаль, что за связь со скотом полагается расстрел.
После этой фразы повисла мёртвая тишина. И тут бабушка поняла, что дед прячет малышей — звук тяжёлых выдвижных ящиков из-под пола ни с чем не спутаешь…
...
Бабушка Вильгельмина сняла с огня закипевший чайник, забыв, что хотела с ним делать.
— Я начала говорить. Спрашивать какую-то глупость. Что-то вроде: «Господин офицер, скажите, до которого часа теперь можно будет выходить из дома?» И ещё всякую чушь. Мне сразу велели заткнуться. Тогда Тереса начала кашлять, чтобы заглушить звуки из подвала, и вслед за ней Леони тоже. Офицер велел им прекратить и начал страшно ругаться, но они не останавливались. И тогда он сказал: «Эти больные, увести!» Но Тереса начала рваться из рук солдат и кричать. Она хотела, чтоб дети успели спрятаться, и специально устраивала шум… Её тоже расстреляли у ворот дома, а тело бросили в проезжающий грузовик. В открытые двери было видно, что он уже доверху полон. А Леони увезли в сером фургоне с чёрным крестом, никто не знает куда.
— И вам поверили на слово? Насчёт детей? — Хотару забрала у бабушки Вильгельмины кипяток, достала из своего хранилища пузатый заварник, расписанный хризантемами, коробочку с чаем и сама заварила его.
— Нет. Они перерыли весь дом и даже подвал. Но дед успел спрятать ребятишек в ларе для картошки, а сам сидел за вешалкой в крошечной кладовке для уличной уборки, засунув ноги в старые сапоги Петера, упокой Господь его душу, и накрывшись полой его плаща. Теперь днём, когда все офицеры уходят, я отодвигаю большую корзину с луковой шелухой, которой я перегородила входную дверь в подвал, и все выходят на кухню. А вечером прячутся обратно.
— Так они здесь⁈ — воскликнул я.
— Да, внизу. Ты же видел дедушку, Аркаша. После всего случившегося он совсем поседел и сгорбился. При всём желании пятьдесят ему никак не дашь. Сейчас я пока не стала им говорить, что можно выходить. Лучше, чтоб они вас не видели.
Конспираторша тоже мне.
Перенесёшь такое, начнёшь бояться.
— А где остальные?
— Все уходят на работу к восьми утра и возвращаются в девятом часу. За это, — бабушка грустно улыбнулась, — полагается продуктовый паёк. Крупы, мука… — Она достала из шкафчика с надписью «Скот» полбулки хлеба и принялась отрезать от него тоненькие кусочки. — Хорошо, что этим тварям интересен только винный погреб. У меня даже ключи от него забрали. А наш подвал им вовсе не понравился — сказали, пахнет картошкой и кислой капустой. Но там кое-что осталось. Даже варенье. Мы пользуемся. Я сейчас принесу…
— Постойте! — задержала её Хотару. — Я схожу с вами. Помогу.
— Да там и нести-то нечего, — застеснялась бабушка.
— Ничего. Идёмте.
Дамы ушли, а я оглядел кухню более внимательно. Раньше мне как-то не до того было. На всех шкафах имелись метки. Кое-где тот же «Скот», а на большинстве — «Господа». Надо полагать, чтобы скот не смел залазить в господские продукты.
Дикость какая.
Учитывая, что у фон Ярроу прислуга всегда ела то же, что и хозяева, да и у нас дома было также устроено…
Возвращались они куда более весёлые. Думаю, совсем не ошибусь, если предположу, что Хотару, увидев на завтрак пустой чай с прозрачными пластинками хлеба, достала из своих запасов что-нибудь повкуснее — из закромов Захера, например.
Усевшись за стол, она заговорщицки подмигнула мне и выставила на стол шикарный венский торт, достала из буфета чашки, разлила чай:
— Прошу приступать!