Страница 40 из 79
Глава 14 ОПРЕДЕЛЯЕМСЯ НА МЕСТНОСТИ
КОГДА НЕВОЗМОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ
Верхняя Австрия, город Линц
23 января 1948 года, утро
Аркадий
Отец Ансельм тяжело вздохнул:
— Я не хотел говорить… На прошлой неделе шестеро братьев, служивших в нашем храме, были включены в трудовые списки.
— Их увезли в рабство? — задал я, наверное, глупый вопрос. Но священник ответил:
— Да. Новый городской голова… из франков… потребовал, чтобы мы снабдили их гражданской одеждой, соответствующей новому статусу. Поэтому… Как это ни горько, поэтому у нас есть шесть комплектов облачений, и среди них, мне кажется, будет даже подходящий вам по размеру. Идёмте.
В этих словах было столько боли и горечи, что я просто не мог отказаться. И прошёл за пожилым священником в тесное подсобное помещение, размещённое в полуподвале. На перекладине, закреплённой в нише и заменяющей шкаф, на вешалках разместилось несколько комплектов.
— Вот, — отец Ансельм снял первый, самый длинный и широкий в плечах, — примерьте. Тут есть и туфли, если вам подойдут… А я, с вашего позволения, пойду готовиться к службе. Нас осталось слишком мало…
— Да, конечно, — неловко пробормотал я.
— Вы присоединитесь к нам?
Вот тут я потерялся. В каждой патриархии служили немного по-разному, но этот священник же думает, что я — священник тоже??? А если он пригласит меня помогать — что делать, я же ни в зуб ногой! Да и имею ли я право?
— Простите, — сейчас мне было перед ним крандец как неудобно, — у меня ещё одно срочное поручение личного характера… Это вопрос жизни и смерти…
Отец Ансельм кивнул:
— В таком случае, исполняйте свой долг, Аркадий. И возвращайтесь, как только сможете. За машину не переживайте, всё будет в сохранности.
— Спасибо.
Он ушёл, а я примерил сутану, которая удачно подошла мне по размеру и не грозилась расползтись при каждом неловком движении. Заправил за стоячий воротник колоратку[14].
Там же на вешалке висели подходящие по размерам суконные пальто очень сдержанного кроя и широкополые шляпы. Я нарядился. Оглядел себя. Жаль, зеркала нет.
Пробормотал сам себе:
— А ботинки профессора Мюллера к этому виду подходят плохо.
— Давай их сюда, — сказала Хотару из невидимости так неожиданно, что я аж подпрыгнул, — а сам вон те штиблеты померь, тебе же батюшка сказал.
— Европейских священников не принято батюшками называть, — проворчал я, расшнуровывая горные ботинки. — И вообще, что он про мою обувь подумал…
— Подумал, что вы там в Зибенхиртене такие бедные, что носите то, что вам пожертвуют.
— Ну… логично.
— Подошли?
Я покачался с пяток на носки:
— Вполне.
— Вот и пошли. Восемь часов уже пробило.
РЕТРОСПЕКЦИЯ
Город был вовсе не похож на прежний Линц. Где бодрые австрияки, распивающие с утра кофе и почитывающие газеты на открытых верандах кофеен? Где дамочки с крошечными собачками? Правда, вон там на балконе сидят две, со столь надменными лошадиными лицами, что сразу понятно — леди из Королевства англского.
Грустно мне было на это смотреть, очень грустно.
Зато теперь, отталкиваясь от двух башен церкви святого Михаила, я довольно быстро сориентировался и нашёл нужный дом и нужную дверь.
— Номер тот, всё совпадает, — прошептал я, успокаивая отчаянное сердцебиение, — а если их нет, сделаем вид, что собираем милостыню, — для этого случая я прихватил в кладовке храма старую кружку для пожертвований со смятой ручкой. Для видимости пойдёт.
Звонок на магическом кристалле (который я лично привёз как презент семье на зимние праздники), естественно, не работал, и мне не осталось ничего, кроме как стучать. Дворецкий отчего-то не торопился, пришлось постучать ещё раз. Послышались тихие шаги.
Дверь распахнулась, и я с глубочайшим потрясением увидел бабушку Вильгельмину в наряде горничной!
— Чем могу помочь, святой отец? — тихо спросила она.
Я молчал, как пень, не в силах проглотить комок в горле.
— Как вы понимаете, сейчас у нас нет возможности оказать церкви денежное вспомоществование, — она слегка покачала головой, — но я могу пригласить вас разделить с нами наш скромный завтрак.
Я также молча кивнул головой, едва слышно выдавив:
— Да…
Бабушка Вильгельмина оглянулась на лестницу:
— Идёмте за мной. Только тихо, прошу вас.
— Хорошо, — прошептал я и проследовал за ней в дверцу для слуг, прятавшуюся сразу под лестницей.
— Офицеры ещё не все ушли, — негромко проговорила она, идя впереди, — и они могут рассердиться, если увидят, что я делюсь едой со служителем церкви. Вы же знаете, вам запрещено помогать.
Вот так, значит? Интересно-интересно…
В это время над головами у нас затопало, и привычный к командованию голос рявкнул:
— Кухарка!!!
— Подождите здесь! — испуганно шепнула бабушка и побежала к дверям.
Это её теперь зовут вот так? Кухарка?..
Дверь под лестницу осталась приоткрытой, и я совершенно отчётливо слышал дальнейший диалог:
— Слушаю, сударь.
— Вернусь поздно и с друзьями. Получи на складе хорошей ветчины и сыра для застолья, вот тебе записка.
— Хорошо, сударь.
Не утруждая себя прощаниями, офицер (франк из Парижа, судя по выговору) хлопнул дверью и наступила тишина. Бабушка Вильгельмина вернулась в коридор для слуг, пряча записку в карман фартука.
— И сколько офицеров у вас на постое? — спросил я её, справившись с голосом.
Тут она резко вскинула голову, взглянула наконец мне в лицо и чуть не упала.
— Тише-тише, — подхватил я её под руку, — мне нужно знать, что тут у вас происходит. Пойдёмте, вы сварите кофе и всё мне расскажете.
— Кофе! — горько усмехнулась бабушка Вильгельмина, поставив на огонь чайник. — Кофе теперь только для господ. Хорошо, что в Сибири я пристрастилась к чаю, и у меня была с собой большая банка. Теперь тянем как можем. Никто из этих чай не пьёт. Их у нас живёт пятеро, и каждый со своей придурью.
— Вы не успели на эвакуационный борт?
— Ты не представляешь, что творилось в небе, Аркаша! Эти маленькие железные штучки…
— Самолёты?