Игра с огнём: Кровь и Лёд

Я замолчала, уставившись на него. А затем он уже сел со мной в машину, не выпуская меня из рук. Машина тронулась.

— Энтони, — я прошептала. — А дай мне сигарету. Как ты там говорил? Если умирать, то с наслаждением.

Энтони достал сигарету, подкурил её и давал мне делать затяжки. Наверное, это выглядело как-то безумно. Потому что он весь в крови, я вся в ранах и чуть не умираю. Но мы едем в машине и курим.

— Ты не умрёшь, — утвердил он. — Я не позволю. Не позволю, чтобы ты умерла.

— Хорошо, я не против, — пробормотала я и застонала от боли в ноге. — Мне так больно, ты бы знал.

— Я знаю, — ответил он спокойно и погладил мои волосы.

Я стала закрывать глаза, но он снова меня встряхнул.

— Не смей, — прошипел он. — Не закрывай глаза, не молчи, разговаривай.

Я сделала затяжку сигареты и посмотрела в окно.

— Это Риккардо, — прошептала я. — Я сбежала с особняка, завалила трёх охранников...

— Жаль, что я не увидел, как ты их убила, — с улыбкой перебил меня.

— Затем я угнала машину, а потом влетела в спину, когда бежала. Врезалась в спину мужчины. Это был Риккардо. Он повёл меня к машине под предлогом, чтобы отвезти меня обратно в Нью-Йорк. А затем воткнул мне шприц в шею, и всё.

Энтони смотрел на меня, и его глаза темнели от ярости, а дыхание стало чаще. Он сжимал зубы так, что я слышала, как они трещат.

— Энтони, — прошептала я, делая затяжку. — Со мной такое делали в подвале. Я не знаю, как я выжила... Я не знаю. Надо мной издевались, насиловали, пытали. Морили голодом, я так устала...

— Прости, что не приехал раньше, — прошептал хрипло он.

Энтони только что извинился передо мной? Что, блядь? Он только что попросил прощения у меня?

Я не знаю, что чувствовать. Сигарета дрожала в пальцах, дым стелился между нами, как завеса. Он извинился. Он. Энтони Скалли. Человек, который никогда не опускает голову, не признаёт слабости, не просит прощения — потому что ему не перед кем каяться. Мир склоняется перед ним, а не наоборот.

А сейчас он держал меня на своих коленях, и в его голосе была хрипотца, которую я раньше слышала только тогда, когда он приказывал кого-то казнить.

Что это было? Стыд? Вина? Или просто ещё одна форма контроля — взять на себя мою боль, чтобы я принадлежала ему ещё и в этом?

Я затянулась глубже, чтобы дрожь в руках казалась просто реакцией на никотин. Но внутри всё переворачивалось.

Он извинился. Значит, он считает, что должен был приехать раньше. Значит, он чувствует. А если он может чувствовать это — значит, может и всё остальное. Значит, он не неуязвим.

И это пугало больше, чем его привычная холодность. Потому что если даже он может сломаться — то что остаётся мне?

Я посмотрела на него. На сжатые челюсти, на тень в глазах, на пальцы, медленно сжимающиеся в кулаки.

Он не просто извинился. Он дал мне власть над собой? И теперь вопрос был в том, смогу ли я ей воспользоваться?

— Ты извинился, — утвердила я как факт.

— Закрой рот, Льдинка, — проворчал он, устраивая меня поудобнее на своих коленях, от чего я застонала, и его руки словно на секунду стали мягче.

— Сам закрой, — через силу проворчала я.

— Вот умеешь ты всё портить, — цокнул и закатил глаза.

— Это ты всё портишь, — сделала затяжку и выдохнула ему в лицо. — Гори. Гори в аду.

— С радостью, но даже там не отпущу тебя, — сказал он. — Даже когда буду умирать в котле у чёрта, я не отпущу твою руку, Льдинка. Буду всегда держать тебя за запястье, чтобы не убежала.

— Это признание в любви? — спросила я.

— Любви? — он выгнул бровь. — Льдинка, какая любовь? Ты забыла, что я не люблю. Я владею. Тобой.

— Пошёл на хуй, — проворчала я.

— Ещё что скажешь? — поинтересовался он.

— Мудак. Козёл. Ублюдок, — цокнула я, а затем поморщилась от боли.

— И самое главное забыла, — он улыбнулся. — Ахуенный мужик, Льдинка.

— Никогда такого не скажу, — я сжала губы, но сразу разжала от боли.

— Уже говорила, — он улыбнулся шире, показывая свои ямочки.

Я фыркнула и отдала ему догоревшую сигарету. Он выкинул в окно, а затем приобнял меня за талию, положив свой подбородок на мою голову.

Я чувствовала, как что-то тёплое и колючее одновременно разливается по груди, будто кто-то влил мне под кожу расплавленный сахар — сладко, но с ожогами.

Он — ублюдок. Я — дура.

Но когда он так смотрел на меня — не как мафиозный босс, а как человек, который допустил ошибку, — во мне что-то щёлкнуло. Может, это был адреналин. Может, просто последствия того ада, через который я прошла. Но в этот момент я вдруг поняла, что сегодня...

Он не просто жесток. Он тот, кто жесток за меня. И в этом была какая-то извращённая правда. Я ненавидела его за то, каков он есть. Но в то же время... Мне нравилось, что он ненавидит за меня.

Что он готов разорвать мир на куски, чтобы отомстить за меня. Что он не боится быть чудовищем, если это значит — защитить то, что он считает своим.

И самое страшное? Мне хотелось, чтобы он считал меня своей.

— Ты... — голос сорвался.

Я хотела сказать «Ты чокнутый». Хотела сказать «Ты мне не нравишься». Хотела соврать.

Но вместо этого просто молчала, глядя, как его глаза темнеют ещё сильнее. Потому что если я скажу правду — он это использует. А если совру — он это почувствует.

Тогда он точно станет моей самой опасной ошибкой.