Игра с огнём: Кровь и Лёд

Глава 18. Коллекционер

Виолетта

Я проснулась от ветра. Такой приятный и прохладный. Мне даже не хотелось открывать глаза. Кислород, чистый и приятный, наполнял мои лёгкие. Всё было хорошо, пока я не пошевелилась.

Теперь я поняла, что в шоколадке и в воде было снотворное.

Моё сердце бешено колотилось, как пойманная птица, бьющаяся о клетку рёбер. Я стояла на краю. Не на краю моста — на краю собственного ужаса. Ноги, туго перетянутые верёвками, предательски дрожали, но не могли сделать ни шага назад. Руки, скрученные за спиной, онемели, но даже если бы они были свободны — я не смогла бы ухватиться. Не смогла бы спастись.

Внизу — вода. Тёмная, холодная, бездонная. Может, два метра? Может, три? Мой мозг, заражённый страхом, отказывался оценивать расстояние трезво. Казалось, будто смотрю в пропасть. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с гулом крови. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох выходил сдавленным стоном.

Меня сейчас выбросят. Как мешок с камнями. Как ненужный груз.

Живот сводило судорогой, а в горле стоял ком — крик, который я не могла издать. Всё тело стало одним сплошным «Нет!», но связанные конечности не слушались. Только сердце, дикое и безумное, рвалось наружу, готовое разорвать грудную клетку.

— Пора, — прошептал мужской голос.

Падение. Мир перевернулся.

Я не успела закричать — только вдохнула, и тут же холодная тьма поглотила меня. Удар о воду пришёлся всей спиной, оглушительно, больно, будто меня хлестнули гигантской плёткой. Вода ворвалась в нос, в уши, обожгла глаза. Я не видела ничего, только пульсирующие тени перед веками, только пузыри воздуха, ускользающие вверх.

Я открыла глаза — и мир стал мутным, зелёным, бесконечно чужим. Солнечный свет дрожал где-то далеко над головой, но до него было так далеко. Верёвки впивались в кожу, руки онемели, ноги скованы. Я дёргалась, извивалась, но вода не отпускала.

Лёгкие горели. Я задержала дыхание, но тело уже требовало воздуха. Грудь сжималась, в висках стучало: «Вдохни, вдохни, вдохни». Но вдохнуть здесь — значит умереть.

Я выгнулась, рванула руками — верёвки не поддавались. Пнула ногами — вода сопротивлялась, толкая обратно в глубину. В голове мелькали обрывки мыслей:

Надо всплыть. Надо. Надо!

Но как? Я перекатилась на бок, попыталась работать ногами, как веслами, но связанные лодыжки почти не двигались. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот лопнет.

Темнота по краям зрения. Тишина. Я тонула. И тогда я сделала последний рывок. Отчаянный, яростный. Я рванулась вверх, к свету, к жизни, к воздуху — и вынырнула.

Воздух ударил в лицо. Я захлебнулась, откашлялась, вода хлынула изо рта и носа. Дышала прерывисто, жадно, как будто это последний глоток в моей жизни.

Но я живая. Я посмотрела и увидела надменную рожу Варгаса, который аплодировал мне с берега. А его люди на лодке уже подплыли и забрали меня.

Мне развязали верёвки, я тряслась от пережитого страха и адреналина. Руки немели, ноги ватные. Мне дали сигарету, я закурила. Это чуть помогло.

Меня подвезли к берегу и высадили. Варгас сразу взял меня под руку.

— Зачем? — мой голос дрожал.

— Чтобы не боялась, — прошептал он. — Я же сказал, что бояться ты не будешь. Ни своих фобий, ни меня, никого.

Я курила и смотрела на него. Его усы, его среднего возраста лицо. Явно ему около сорока, а может, и больше. Кто знает? Лючио вот вообще сорок семь, а выглядит на тридцать девять.

Меня привезли в особняк. Он возвышался передо мной, как древний испанский собор, застывший во времени.

Массивные стены из песчаного камня, тёплого, завитками аканта, крестами, гербами, чьи символы я не могла разобрать. Высокие, стрельчатые окна с коваными решётками, сквозь которые пробивался тусклый свет. Деревянные двери, тёмные. Арки. Их было множество — широкие, округлые, обрамляющие вход, галереи, внутренний двор. Балконы с ажурными перилами, увитые виноградными лозами и цветами бугенвиллии, каскадами спадающими вниз. Черепичная крыша — терракотовая, местами потрескавшаяся, но от этого лишь более величественная. Воск, старинное дерево, сухие травы, вино и что-то ещё.

Этот дом дышал. Ждал. И теперь — он ждал меня.

Меня втолкнули в комнату, и дверь закрылась за мной с глухим щелчком замка. Я обернулась, прижав ладони к груди, и медленно выдохнула.

Высокий потолок с тёмными деревянными балками, стены, обитые шёлковистыми обоями цвета выгоревшего розового вина. Окно — большое, с кованой решёткой, сквозь которую лился последний багровый свет заката. Кровать. Широкая, с массивным деревянным изголовьем, резным в виде виноградных лоз. У стены — туалетный столик с зеркалом в серебряной оправе. У двери — ночной столик. На нём — серебряный колокольчик.

— Позвони, если что-то понадобится, — прозвучал голос за дверью.

Первым делом, что я сделала, так это пошла мыться, смывать с себя всю херню. Синяки на теле не прошли, а наоборот стали больше. Раны щипало, но тёплая вода была как рай. Я смывала с себя это дерьмо, что со мной сделали в том подвале.

Я уже вышла обратно в спальню, чистая, но живая ли? Глаза мои не горели, а просто существовали. Смешно. Но я поняла, что во мне ещё есть то, что сделал Энтони. Желание выжить. Потому что если бы я не боролась в воде, то я бы просто умерла. Но я выжила. Как выживала всегда. И вот именно за это я благодарна Энтони. Как бы уёбком он ни был, но он сделал во мне то, что я бы не сделала сама в себе.

Желание жить выше всего. Хотя нет сил бороться, но это чувство теперь во мне навсегда.

Через несколько часов, наверно, я стала пинать дверь, чтобы те охранники за дверью меня услышали и открыли.

Я добилась своего: через несколько пинков охранник с силой открыл дверь и посмотрел на меня с раздражением.

— Я хочу есть, — сказала спокойно я. — Прямо. Сейчас.

— Я же говорил, что звонить нужно, — прорычал он.

— Зачем я буду звонить, если могу попинать дверь? — скрестила руки на груди и посмотрела на него.

— Сейчас я скажу боссу, а затем ты поешь, — пробормотал он и достал телефон.

Через несколько минут он отошёл от двери, давая мне шанс выйти. А затем повёл до столовой.

Варгас сидел во главе большого дубового стола, а на столе было много еды. Я присела туда, где мне накрыли. А это по правую руку от него. Я стала есть без слов, без эмоций.

— Голодная, — улыбнулся он. — Как тебе комната?

— Нормально, — сухо ответила я. — Но после подвала как-то непривычно.