Игра мажоров

— Ярослава, — голос преподавателя звучал глухо, с трудом пробиваясь сквозь ватный фильтр, заложивший мои уши. — Давайте я отвезу вас домой. К маме. Вам сейчас категорически нельзя оставаться одной, тем более там.

— Отрицательно, — мой собственный голос показался мне чужим. Он скрипел, как сломанный механизм. — Моя мать с самого начала с вероятностью в 95 процентов прогнозировала подобный исход. Мое появление в текущем состоянии нанесет ей непоправимый эмоциональный урон. Пожалуйста, отвезите меня в пентхаус. Мне нужно забрать свои вещи.

Алексей Дмитриевич тяжело вздохнул, сжав руль до побелевших костяшек, но спорить не стал. Когда машина затормозила у элитного жилого комплекса, я повернулась к нему.

— Спасибо вам. За то, что эвакуировали меня из зоны поражения. Это было... гуманно.

— Держись, Яся. И если что — звони. В любое время, — тихо ответил он.

Я кивнула и вышла из машины.

Когда я переступила порог пентхауса, меня оглушила тишина. Пространство всё еще хранило тепло вчерашнего вечера, едва уловимый запах моего изумрудного халата и его парфюма. Взгляд автоматически упал на диван в гостиной. Внутри всё сжалось от фантомной, режущей боли.

Я заставила себя отвернуться. Прошла в спальню, достала свою старую, потертую сумку и начала методично складывать вещи. Только свои. Я не взяла ни одной вещи из тех, что покупал Кирилл, ни одного подарка. Мои движения были рублеными, роботизированными. Сложив последнюю тетрадь с конспектами, я застегнула молнию.

Мой алгоритм самосохранения кричал о необходимости немедленно покинуть эту локацию. Но я не ушла. Я оставила сумку в коридоре, вернулась в гостиную и села в кресло напротив двери.

Я ждала. Я должна была дождаться его появления. Мне нужно было просто посмотреть в его глаза, лишенные цифровых фильтров экранов, и задать один-единственный вопрос: за что? В чем заключалась моя вина? Что я сделала им всем, чтобы заслужить настолько изощренную, многоуровневую жестокость? Почему недостаточно было просто смеяться надо мной в столовой? Зачем нужно было ломать мою систему изнутри, притворяясь безопасной гаванью?

Часы на стене методично отмеряли время. 14:00. 15:30. 17:00.

Тишина в квартире становилась невыносимой, давила на барабанные перепонки. Кирилл так и не появился. Его «срочные дела» с братом явно затянулись.

В 17:42 экран моего телефона, лежащего на стеклянном столике, ярко вспыхнул, завибрировав.

Сообщение с неизвестного номера. Видеофайл.

Как Матвей раздобыл мой номер, не имело никакого значения. Это была несущественная переменная. Мои пальцы, холодные как лед, коснулись экрана, запуская воспроизведение.

Из динамика тут же ударили агрессивные биты клубной музыки, смешанные с плеском воды и громким, пьяным смехом. Камера дернулась, фокусируясь. Это была закрытая вечеринка в каком-то загородном доме.

В центре кадра был бассейн. И из воды, откидывая назад мокрые волосы, выныривал Кирилл. Тот самый Кирилл, который утром целовал меня в лоб и просил остаться дома. Он заразительно смеялся, а в следующую секунду на него с двух сторон накинулись две девушки в откровенных бикини, повисая на его плечах. Он обнял их за талии, прижимая к себе.

За кадром раздался гнусавый, довольный голос Матвея, перекрывающий музыку:

— Эй, Воскресенский! Красиво отдыхаешь! А как же наша Ветошь? А как же твоя великая любовь, Яся?!

Чтобы у меня не осталось ни единого шанса списать это на старую запись, Кирилл прямо в кадре повернул голову к камере. На его лице играла его фирменная, издевательская ухмылка «золотого мальчика», которую я видела в наш первый день.

Он посмотрел прямо в объектив, поднял руку, демонстрируя средний палец, а затем отвернулся, притянул к себе одну из блондинок и впился в её губы пошлым, глубоким поцелуем. Видео оборвалось.

Телефон выскользнул из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковер.

Ошибка.

Система уничтожена.

Моя хваленая логика, мои защитные механизмы, теории вероятностей и статистические анализы — всё это превратилось в радиоактивный пепел. В груди больше не было боли от сломанных формул. Там зияла черная, пульсирующая дыра. Я физически почувствовала, как мое сердце, которое я так долго прятала и оберегала, с оглушительным хрустом разбилось вдребезги. Мельчайшие осколки впились во внутренние органы, не давая сделать даже короткий вдох.

Я задохнулась. Слезы, которые я сдерживала весь день, наконец-то прорвали плотину. Я сползла с кресла на пол, подтянула колени к груди, обхватила их руками и закричала — страшно, хрипло, как раненое животное, полностью потерявшее человеческий облик. В этот момент умерла Ярослава, которая верила, что мир можно объяснить цифрами. Осталась только Ярослава, которую уничтожили ради забавы.

Декабрь. Два с половиной месяца спустя

За окном нашей тесной кухни завывала декабрьская метель, бросая в стекло горсти колючего снега.

Я помнила ту октябрьскую ночь фрагментарно, словно поврежденный видеофайл. Как я собрала сумку. Как спустилась вниз, вызвала такси и приехала к маме. Как упала на колени прямо в прихожей, уткнувшись в её домашний халат. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни — до спазмов, до рвотных позывов, повторяя сквозь слезы лишь одно: «Мамочка, я так сильно тебя люблю...». А она сидела со мной на полу, гладила меня по растрепанным волосам, целовала в макушку и тихо раскачивалась из стороны в сторону, забирая мою боль себе.

Кирилл так и не появился. Ни в ту ночь, ни на следующий день, ни через неделю. Ни единого звонка, ни попытки объясниться. Переменная просто исчезла из уравнения, оставив после себя выжженную пустоту.

В последующие месяцы моя система перешла в автономный, аварийный режим энергосбережения. Я действительно стала тем, кем они меня называли — бездушным механизмом. Я перестала быть человеком. Мой вес снизился на семь килограммов, достигнув критической отметки истощения. Еда казалась безвкусным картоном, который я заставляла себя проглатывать исключительно для поддержания базовых биологических функций. Я забрала документы из МИЭП, не в силах больше переступать порог здания, где меня так методично уничтожили. Днями напролет я просто сидела на кровати, глядя в одну точку на обоях, не произнося ни слова.

Свет, эмоции, цифры — всё потеряло смысл. Мой внутренний монитор показывал ровную, непрерывную линию.

Предновогодняя суета обошла нашу квартиру стороной. Было двадцать восьмое декабря, когда тишину нарушил резкий звонок в дверь.