Игра мажоров

— Да давно пора заканчивать этот балаган. А то Кир что-то заигрался в благородного рыцаря, спасителя убогих. Меня уже физически тошнит смотреть, как он с этой простушкой таскается по коридорам. Скорее бы он забрал катер и вышвырнул её обратно в ту дыру, откуда она вылезла.

Внутри меня что-то с оглушительным, финальным хрустом оборвалось. Тошнота, которая преследовала меня всю ночь, резким спазмом подкатила к самому горлу. Я слушал их голоса, их смех, и мне казалось, что я смотрю в кривое, заляпанное грязью зеркало, в котором во всех деталях отражается мое собственное недавнее прошлое. Это были мои друзья. Люди, с которыми я годами делил столы в VIP-зонах, с которыми гонял по ночной Москве и считал их «своими».

Какие же мы все конченые ублюдки.

Кровь с шумом ударила в виски, заглушая все мысли о последствиях. Я больше не мог это слушать. Я не мог дышать с ними одним воздухом.

Я вылетел из тени, в три огромных, стремительных шага преодолел расстояние до матов и, не говоря ни единого слова, без замаха, наотмашь пробил Игорю прямо в челюсть.

Звук глухого удара кости о кость хлестким эхом разнесся по огромному залу. Игорь охнул, выронил мяч и отлетел назад, снося спиной металлическую стойку с легкими гантелями. Он с грохотом рухнул на пол, хватаясь за лицо и захлебываясь кровью из разбитых губ.

— Какого хуя?! — взревел Дэн, бросая банку с энергетиком и вскакивая на ноги. Он бросился на меня, но его реакция была слишком медленной. Он тут же получил от меня тяжелый, пробивной удар в солнечное сплетение, от которого мгновенно согнулся пополам, с хрипом хватая ртом воздух и падая на колени.

— Воскресенский, ты совсем ебанулся?! — пронзительно завизжала Марина, в ужасе отскакивая в сторону и прижимая руки к груди. Но её инстинкты расчетливой стервы сработали быстрее первобытного страха: она тут же выхватила из сумочки телефон с включенной камерой, направляя объектив на меня.

Мне было абсолютно плевать. Пусть снимает. Пусть эта запись разлетится по всем чатам и станет финальным титром нашей «дружбы».

Я схватил тяжело дышащего Дэна за грудки дорогой толстовки, рывком поднял его с колен и с силой впечатал спиной в стену.

— А теперь слушайте меня очень внимательно, мрази, — прорычал я так, что мой собственный голос сорвался на хрип. Я смотрел Дэну прямо в расширенные от шока глаза. — Спор окончен, блять! Забудьте про него. Вычеркните из своей тупой памяти каждую букву. Если хоть кто-то из вас, хоть одна падла посмеет открыть пасть и Яся узнает об этой грязи... Я клянусь здоровьем своей матери, я вас лично закопаю. Я уничтожу каждого из вас, ваши семьи, ваш бизнес и ваши гребаные перспективы. Я превращу вашу жизнь в ад.

Матвей, который так и не рискнул встрять в драку, испуганно, как побитый пес, вжался в мат, закрывая голову руками. Игорь, сплевывая на дорогой паркет вязкую кровь, смотрел на меня совершенно ошарашенным, непонимающим взглядом.

— Кир... ты че? — просипел Дэн, судорожно сглатывая и размазывая кровь по бледному лицу. — У тебя крыша поехала из-за этой недоразвитой? Мы же всегда так веселились! Вспомни первый курс! Мы всегда так делали! В чем проблема?!

— Проблема в том, что вы — гниль, — с глубоким, искренним презрением выплюнул я, разжимая кулаки и отбрасывая Дэна от стены, как грязную ветошь. Он кубарем повалился на маты. — И я больше не хочу иметь с вами ничего общего. Ваша игра окончена.

Я развернулся и быстрым шагом пошел к выходу. За спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами Игоря и тяжелым, рваным дыханием парней. Они смотрели мне вслед и не узнавали меня. И слава богу. Того Кирилла Воскресенского больше не существовало.

Я вышел из спортзала и направился прямо в главный атриум университета. Сейчас как раз началась большая перемена, там кипела жизнь и была вся толпа. Моя кровь всё еще бурлила от адреналина. Я взлетел на несколько мраморных ступенек широкой центральной лестницы, возвышаясь над пестрым морем студентов. Краем глаза я заметил, что у меня снова содрана до мяса костяшка на правой руке, но физической боли не было. Была только ледяная, абсолютная, звенящая ясность ума.

— Эй! — рявкнул я на весь гигантский холл. Мой голос, усиленный великолепной акустикой огромного стеклянного купола, громом прокатился по этажам, заставив сотни людей мгновенно заткнуться и обернуться в мою сторону.

Я обвел тяжелым, сканирующим взглядом замершую внизу толпу. Они смотрели на меня — кто со страхом, кто с нескрываемым любопытством, ожидая очередного шоу от главного мажора МИЭПа.

— Я делаю это объявление один раз и повторять не буду, — я чеканил каждое слово, вкладывая в них всю свою жесткость и бескомпромиссность, чтобы дошло до каждого, даже самого тупого первокурсника на заднем ряду. — Ярослава Белозерова — моя девушка. И это нихуя не шутка, не спор и не игра. Она — моя. Если я узнаю, что кто-то посмел над ней смеяться, обсуждать её за спиной, создавать мемы или как-то задеть... Если кто-то из вас хотя бы, блять, косо в её сторону подышит — вы будете иметь дело лично со мной. И поверьте мне на слово, вам это очень не понравится. Я сотру в порошок любого, кто испортит ей настроение. Вопросы есть?

Толпа притихла настолько, что было слышно, как гудит вентиляция под потолком. В воздухе повисло такое плотное, осязаемое напряжение, что его можно было резать ножом. Студенты спешно опускали глаза, нервно сглатывали, отворачивались, прятали в карманы телефоны. Мой «закидон» был слишком жестким, слишком реальным, лишенным привычной показушной театральности. Никто не сомневался, что я выполню угрозу. До всех наконец-то дошло — Воскресенский сжег свой социальный капитал и перешел грань, за которой нет возврата.

Убедившись, что послание усвоено, я медленно начал спускаться по лестнице, и толпа безмолвно расступалась передо мной, как перед чумным.

И тут, среди множества испуганно опущенных голов, я поймал один прямой, уверенный взгляд.

Аглая.

Она стояла у массивной гранитной колонны, чуть поодаль от основной массы, скрестив руки на груди в своей фирменной позе. На её красивом лице не было ни страха, ни злости, ни того брезгливого презрения, с которым она смотрела на меня у туалетов клуба несколько дней назад. Она смотрела прямо, и в её глазах, к моему огромному удивлению, читалась... гордость.