Игра мажоров

Глава 14. Кирил

20 сентября. 19:40

Я вез её в место, которое в моем привычном окружении сочли бы «пенсионерским», слишком пресным и невыносимо тихим. Это был закрытый частный заповедник на дальней окраине Москвы — охраняемая территория, куда не продавали билеты в кассах. Попасть сюда можно было только по именным клубным картам или по фамилии Воскресенский, которая открывала двери быстрее любого ключа.

Здесь не было агрессивных басов «Icon», запаха пережженного кальяна или неонового безумия, выжигающего сетчатку. Только гектары реликтового леса, каскадные пруды с величавыми черными лебедями и тишина такого качества, которая в мегаполисе стоит целое состояние.

Моя мать обожала этот парк. В детстве, когда отец пропадал на бесконечных советах директоров, она привозила нас с Марком сюда почти каждые выходные. Я помню, как носился по этим гравийным дорожкам, сбивая коленки, пока она часами, с каким-то религиозным трепетом, рассматривала редкие орхидеи в оранжереях. С того времени много воды утекло, взрослым, я здесь не был ни разу — это место слишком остро кололо воспоминаниями и никак не вязалось с моим нынешним образом жизни «золотого подонка». Но сегодня, искоса поглядывая на застывшую, словно «отключенную» от сети Ясю на пассажирском сиденье, я четко осознал: ей не нужны извинения в ресторанах. Ей нужно именно это — отсутствие шума.

Когда мы миновали массивные кованые ворота и остановились у входа в главный павильон, Яся впервые за всю дорогу проявила признаки жизни. Она вышла из машины, поправила лямку своего неизменного рюкзака и замерла, глядя на подсвеченные мягким, лимонным светом исполинские стеклянные купола, возвышающиеся над лесом.

— Здесь... — она запнулась, её аналитический аппарат на долю секунды забуксовал, подбирая верное определение. — Уровень визуального и акустического хаоса стремится к нулевой отметке. Данная локация обладает аномально высокой степенью гармонии. Мои сенсоры фиксируют снижение частоты сердечных сокращений.

— Это только прелюдия, — я невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри наконец-то окончательно рассыпается тот ядовитый узел ревности, что душил меня в бассейне. — Идем. Нас ждут.

Я повел её в павильон с тропическими бабочками — «Сад живых драгоценностей». Едва мы переступили порог двойного тамбура, как нас обдало влажным, тяжелым и сладким воздухом, пропитанным ароматом гниющих фруктов и цветущего жасмина. Вокруг, среди исполинских папоротников и изумрудных лиан, порхали сотни живых самоцветов — от огромных неоново-синих морфо, чьи крылья вспыхивали как электрические разряды, до крошечных, почти прозрачных лесных нимф.

И в этот момент произошло то, чего я не мог просчитать ни в одном сценарии. Алгоритм Яси сломался. Но не от паники или сенсорной атаки, а от самого чистого, концентрированного восторга, который я когда-либо видел у человека.

— Кирилл! Смотри! Быстрее, фиксируй координаты! — она почти вскрикнула, хватая меня за рукав куртки и указывая на ярко-оранжевую бабочку с черным сетчатым узором, которая неспешно опустилась на широкий лист монстеры прямо перед её лицом. — Это Danaus plexippus. Монарх! Их миграционный путь составляет тысячи километров через весь континент... Это же статистическое чудо!

Она замерла, боясь сделать даже мимолетный вдох, когда одна из бабочек — огромная, бархатисто-черная с алыми пятнами — привлеченная её неподвижностью, плавно опустилась ей прямо на плечо.

Лицо Яси преобразилось до неузнаваемости. Исчезла эта вечная маска робота, разгладились напряженные морщинки у рта, исчезли поджатые губы. Глаза светились таким глубоким, почти детским, первобытным восторгом, что я замер рядом, завороженный этой метаморфозой.

— Она выбрала меня в качестве точки опоры, — прошептала Яся, и в её голосе я впервые услышал не модуляцию голосового движка, а настоящую, живую, звенящую радость. — Её вес почти не фиксируется моими рецепторами, но я чувствую микроскопическое движение её лапок. Это... это 0,005 грамма абсолютного чуда. Кирилл, ты видишь?

Я быстро, стараясь не спугнуть момент, достал телефон. Снимал её на видео, ловил каждый кадр: как она замирает, как свет падает на её раскрасневшиеся щеки. Она немного стеснялась, инстинктивно пыталась отвернуться, когда замечала объектив, но восторг перевешивал её социальные барьеры.

Она смеялась — по-настоящему, заливисто, прикрывая рот ладонью, когда бабочка случайно задела крылом её шею. Я не выдержал и снял нас вместе: притянул её к себе, запечатлев наши лица на фоне бушующего тропического леса под куполом. На этом снимке я сам выглядел непривычно спокойным. Рядом с такой Ясей я перестал казаться себе тем лощеным уродом, которым был вчера в клубе.

— Тебе действительно нравится здесь? — спросил я, убирая телефон и глядя на неё в упор.

— Мои дофаминовые рецепторы работают на пределе возможностей, — ответила она, переводя на меня сияющий взгляд. — Спасибо, Кирилл. По моим расчетам, это лучший сценарий вечера из всех теоретически возможных. Моя система... она чувствует себя обновленной.

После душных тропиков мы направились к зеркальному пруду. Небо над заповедником было кристально чистым, глубоким, и первые холодные звезды уже начали проступать сквозь акварельные сумерки. Я арендовал старую деревянную лодку, пахнущую смолой и озерной тиной.

Я сам сел за весла. Ритмичная работа мышц помогала окончательно выплеснуть остатки адреналина и той утренней агрессии. Яся сидела на корме, опустив тонкую ладонь в прохладную воду и завороженно наблюдая, как лодка бесшумно режет черную гладь пруда, оставляя за собой расходящиеся клинья мелких волн.

Мы заплыли в самую дальнюю, дикую часть водоема, туда, где исполинская столетняя плакучая ива склоняла свои тяжелые косы до самой воды. Её ветви создавали плотный, естественный зеленый шатер, полностью скрывающий нас от внешнего мира и огней охраны.

Я перестал грести. Лодка по инерции мягко скользнула в глубокую тень дерева, задев бортами гибкие ветви. Здесь было почти совсем темно и оглушительно тихо — только слышался редкий плеск воды о дерево и далекое, едва уловимое стрекотание первых сверчков в траве.

Я положил весла внутрь и посмотрел на Ясю. В полумраке её лицо казалось вырезанным из белого мрамора, а глаза отражали слабый свет звезд.