Страница 34 из 60
Я ухмыльнулся, возвращая себе привычную маску самоуверенного мажора. Встал, поправил куртку и бросил на ходу:
— Слушай, Марк, я еще не совсем выжил из ума. У меня и в мыслях не было на ней жениться или знакомить с семьей. Это просто... временная турбулентность. Спортивный интерес. Разберусь.
Я вышел из офиса, чувствуя, как слова брата зудят где-то под кожей. «Обнажи душу». Ага, разбежался. Я сел в свой Mercedes и рванул в сторону МИЭПа. До конца последней пары оставалось пятнадцать минут. Мысли о бассейне и этом «идеальном» Алексее Дмитриевиче снова начали отравлять кровь ревностью, которую я даже сам себе не мог объяснить.
Я гнал машину по набережной, игнорируя камеры контроля скорости. Перед глазами стояла Яся в той утренней пижаме — заспанная, растрепанная, с этим ее «термическим перекрытием кислорода». Настоящая. И то, как она инстинктивно закрылась руками, когда поняла, что я на нее пялюсь... Этот беззащитный жест стоял у меня перед глазами ярче, чем любой наш поцелуй.
Я припарковался прямо у входа в спорткомплекс, нагло запрыгнув колесом на бордюр. Мне было плевать на штрафы и правила. Я заглушил двигатель и уставился на стеклянные двери.
«Будь честным», — пронеслось в голове назойливым эхом.
Я выругался, с силой ударив ладонью по рулю. Ладно, Марк, хрен с тобой, попробуем твой метод. Но если она меня после этого окончательно заблокирует — я тебе лично выскажу всё, что думаю о твоей «семейной психологии».
Двери спорткомплекса распахнулись, и из них начал выходить поток студентов. Я замер, впившись взглядом в толпу, высматривая ту самую тёмную макушку, которая теперь, вопреки всякой логике, стала центром моей личной гравитации.
Я не обнаружил её среди первой волны студентов, шумным потоком вывалившихся из распашных дверей спорткомплекса. Внутри всё болезненно сжалось от нехорошего, липкого предчувствия. Не дожидаясь, пока толпа рассосется, я бросил машину как попало и почти бегом направился внутрь, игнорируя сонные взгляды вахтеров и двигаясь прямиком к зоне бассейна.
Влажный, тяжелый, пропитанный едким запахом хлорки воздух ударил в лицо, едва я толкнул тяжелые стеклянные двери. Я замер в тени трибун, стараясь выровнять дыхание. Глаз начал мелко дергаться от приступа жгучей, иррациональной ревности, которую я больше не мог контролировать. Они были там. Одни в огромном, гулком зале.
Алексей Дмитриевич стоял у самой кромки воды, заложив руки за спину, а Яся находилась в бассейне. Они отрабатывали технику дыхания и правильный вынос руки при кроле — абсолютно стандартное, стерильное упражнение. Препод не лапал её, не смотрел на неё сальными глазами, не сокращал дистанцию до неприличной — его взгляд был подчеркнуто профессиональным, методичным и спокойным. Но именно это бесило меня даже больше, чем если бы он открыто к ней приставал. Он был слишком... органичен рядом с ней. Слишком правильно вписывался в её мир алгоритмов и четких движений.
Яся заметила меня первой. Её лицо, мокрое и раскрасневшееся от физической нагрузки, внезапно озарилось улыбкой. Не той механической «улыбкой № 3», которую она выдавала по протоколу, а настоящей, живой и какой-то детской.
— Кирилл! Ты приехал на 4 минуты раньше расчетного времени прибытия! — крикнула она, и её голос звонко, многократно отразился от кафельных стен и зеркальной глади воды. — Я сейчас быстро в душ, переоденусь и выйду!
Она ловко, одним сильным движением выбралась из воды. Мокрый закрытый купальник темно-синего цвета облепил её тело, подчеркивая пугающую хрупкость и изящество линий. Она подхватила полотенце и скрылась в направлении женских раздевалок. Мы остались вдвоем. Я медленно вышел из тени на свет, не считая нужным скрывать своё паршивое настроение и «украшенное» вчерашними подвигами лицо.
Алексей Дмитриевич не спеша вытер руки маленьким полотенцем и посмотрел на меня в упор. На его породистом лице не было и тени страха или неловкости — только легкое, снисходительное и бесконечно раздражающее любопытство.
— Вижу, ты крайне серьезно относишься к роли «защитника», Воскресенский, — первым заговорил он, вешая полотенце на шею и небрежно закидывая руки в карманы спортивных брюк. — Судя по твоим костяшкам и этой живописной скуле, вчерашний вечер прошел в весьма активных дискуссиях?
— Не ваше дело, — я подошел к нему почти вплотную, сокращая дистанцию до критической, чувствуя, как внутри всё клокочет от желания просто стереть эту вежливую полуулыбку с его лица. — Что вы здесь делаете с ней наедине после официального окончания пары? Занятия в этом блоке завершились десять минут назад.
Алексей Дмитриевич негромко усмехнулся. Этот спокойный, взрослый смешок подействовал на меня как красная тряпка. Он явно забавлялся моим состоянием, как будто перед ним был не опасный парень с разбитыми кулаками, а капризный ребенок, у которого пытаются отобрать любимую игрушку.
— Мы дорабатывали технику гребка, Кирилл. Ярослава — очень старательная и последовательная ученица, ей искренне нравится сам процесс совершенствования. А ты чего такой дерганый? Боишься, что она увидит в этом мире что-то более глубокое и интересное, чем твои ночные гонки и пафосные клубы?
— Я боюсь, что вы переходите границы дозволенного уставом вуза, — прошипел я, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за воротник дорогого поло. — Дорогие смартфоны, «инвестиции в её спокойствие», приватные уроки в пустом зале... Вы слишком много на себя берете, тренер. Она под моей ответственностью.
— Знаешь, в чем твоя главная проблема, парень? — он сделал встречный шаг, и его взгляд мгновенно потерял мягкость, став жестким и холодным, как лед. — Ты видишь в людях только свою или чужую собственность. Но Яся — она не вещь. Она личность с уникальной архитектурой сознания. И если ты не начнешь это понимать прямо сейчас, ты её потеряешь даже без моей помощи. Твоя ревность сейчас выглядит жалко, Воскресенский. Ты не её защищаешь. Ты своё раздутое эго охраняешь.
— Закройте рот, — я сжал кулаки так, что вчерашние раны на костяшках отозвались резкой, пульсирующей болью.
— Кирилл! Я готова!
Голос Яси раздался за моей спиной, разрывая натянутую до предела тишину. Она стояла в дверях раздевалки в своих привычных джинсах и графитовом лонгсливе, с мокрыми волосами, наспех собранными в пучок. Она смотрела на нас с явным недоумением, переводя взгляд с моего перекошенного яростью лица на подчеркнуто спокойного Алексея Дмитриевича.