Страница 3 из 60
Глава 2. Ярослава
31 августа. 08:00
Утро пахло лавандовым кондиционером для белья и мамиными блинчиками — золотистыми, с хрустящим кружевным краем. Для кого-то это был просто завтрак, обыденный ритуал перед выходом из дома, но для меня это была симфония безопасности. В нашей маленькой квартире на окраине города, где шум машин за окном сливался в ровный белый шум, каждый предмет подчинялся строгому закону гармонии.
Корешки книг на полке были выровнены по росту и цветовому спектру, создавая безупречный градиент от глубокого синего к нежно-голубому. Кружки в кухонном шкафу всегда были повернуты ручками строго вправо, под углом в девяносто градусов к дверце. Это была моя территория, мой защитный купол. Здесь мир был предсказуемым, логичным и очень уютным. В нем не было «социального шума» — того хаоса из невысказанных обид, сарказма и двойных смыслов, который так часто сбивал мои внутренние настройки в большом мире.
Сегодня этот мир должен был расшириться до размеров огромной, вибрирующей, непредсказуемой Москвы. И от этой мысли в груди неприятно покалывало, словно статическое электричество скопилось под кожей.
— Яся, ты точно всё собрала? — голос мамы из кухни дрогнул. Я услышала в нем те микро-колебания, которые моя внутренняя программа распознавания эмоций мгновенно пометила как «тревога критического уровня».
Я застегнула молнию на чемодане. Три раза проверила замок. Раз, два, три. Щелчок — это логическая точка в конце предложения. Всё в порядке. Я подошла к зеркалу и привычным жестом поправила воротник своего любимого светлого свитера. Он был связан из тончайшей мериносовой шерсти, мягкой, как утренний туман. Этот свитер был моим ментальным экзоскелетом: он дарил чувство защищенности, когда мир вокруг становился слишком громким, слишком ярким или чересчур «колючим». Белый цвет не поглощал лишнюю энергию, он отражал её, создавая вокруг меня невидимый барьер.
— Да, мам. Планшет, два портативных зарядных устройства, блокнот для записи алгоритмов в кожаном переплете и твой подарок, — я коснулась маленького серебряного кулона на шее. Его холодный металл успокаивал, выступая своеобразным заземлением.
Мама вошла в комнату, машинально вытирая руки о фартук. Она смотрела на меня так, будто я была хрупким стеклянным сосудом, который собирались отправить почтой без пометки «Осторожно». В её глазах плескалась гордость — её дочь, её «особенная» девочка, поступила в МИЭП на бюджет, набрав почти максимальные баллы и обойдя тысячи претендентов. Но за этой гордостью стоял первобытный, ледяной страх. Она знала, как тяжело мне даются перемены.
— Может быть, всё-таки передумаешь? Будем ездить на электричке? — в сотый раз спросила она, подходя ближе. Её рука замерла в пяти сантиметрах от моего плеча — она знала, что резкие прикосновения заставляют меня сжиматься. — Да, это полтора часа в одну сторону, зато ты будешь возвращаться в свою комнату. Там, в общежитии... люди разные, Яся. Там нет тишины. Там общие кухни, чужие запахи, бесконечная суета. Ты же знаешь, как быстро ты «перегораешь», когда вокруг нарушается привычный ритм.
Я взяла её ладони в свои. Они были теплыми и пахли тестом.
— Мамочка, послушай, — я старалась говорить медленно, четко артикулируя каждое слово, чтобы звучать максимально убедительно. — Жизнь — это большая, сложная программа с миллиардами переменных. Чтобы понять, как она функционирует, я должна находиться внутри кода, в самой гуще процессов, а не наблюдать за ними через безопасный монитор домашнего компьютера. Мне нужно научиться социальной навигации. Ты же сама говорила, что я сделала огромный прогресс за последние два года. Новый этап — это просто новый уровень сложности. Если я не запущу эту программу сейчас, я никогда не скомпилирую свою жизнь правильно.
Мама тяжело вздохнула и осторожно притянула меня к себе. Я уткнулась носом в её плечо, вдыхая родной запах дома. Я не была роботом, лишенным чувств, как иногда шептались за моей спиной в школе те, кто принимал мою эмоциональную сдержанность за высокомерие. Я чувствовала всё — просто мои рецепторы работали иначе. Мои чувства были как сверхчувствительные полупроводники: они могли перегореть от слишком сильного напряжения, но работали с невероятной точностью в стабильной среде.
— Береги себя, — прошептала мама, отстранившись. Её лицо стало серьезным, в уголках губ залегла тень старой боли. — И всегда будь на связи. Если почувствуешь, что наступает «сенсорная перегрузка», если голоса станут слишком громкими — сразу звони, бросай всё и возвращайся. И, Ясенька... Помни, что я говорила про людей. Не все такие прямолинейные, как ты. Помнишь того мальчика из одиннадцатого класса, Антона? Как он... улыбался тебе, а потом оказалось, что это был просто спор?
Я слегка улыбнулась. Та история с Антоном, который пригласил меня на выпускной бал ради пари, теперь казалась мне просто досадной системной ошибкой. Я тогда не включила в свои расчеты коэффициент человеческой подлости. Теперь эта переменная была в моей базе данных.
— Мам, то была школа. Подростковая среда агрессивна, потому что префронтальная кора мозга у детей еще не до конца сформирована. В Университете всё будет иначе. Это храм науки. Туда приходят люди, которые ценят интеллект выше социальных игр. Там элита, а элита не опускается до примитивной жестокости. Это было бы просто нерационально.
Мама лишь печально покачала головой, глядя на мою искреннюю веру в торжество разума. Она знала то, чего я еще не успела вычислить: иногда интеллект делает жестокость лишь более изощренной.
Дорога до общежития напоминала ускоренную перемотку фильма с выкрученной на максимум яркостью. Москва обрушилась на меня какофонией звуков: резкий скрежет тормозов такси, бесконечный людской поток в метро, мелькание рекламных щитов, которые казались слишком агрессивными. Я сидела на заднем сиденье машины, вцепившись в ручку чемодана, и считала про себя простые числа. 2, 3, 5, 7, 11... На числе 617 машина остановилась.
Корпус № 4 стоял в тихом переулке, зажатом между старыми кирпичными домами и современными стеклянными высотками. Это было высокое светлое здание, которое выглядело на удивление дружелюбно.