Страница 68 из 84
Глава 22
Они встретились не в шесть часов вечера после войны и даже не в семь часов у Никитских ворот, как положено в романтических историях. Прошло три года после победного сорок пятого, когда четверо мужчин в простых костюмах и одна изящно одетая женщина как будто случайно сошлись в центре столицы и не спеша пошли памятным маршрутом туда, где все началось когда-то — к Болотному концу. На них поглядывали: на мужчин равнодушно и в основном из-за того, что без кепок, зато женщину провожали оценивающими взглядами. Мужчины — привлеченные резкой красотой ее лица, женщины же пытливо изучали явно иностранный и очень недешевый крой ее одежды.
— Познакомимся, что ли? — со смешком предложил светловолосый мужчина. — А то даже не знаю, как к кому обращаться. Может некрасиво получиться. Если при свидетелях.
— Да я кем был, тот и есть! — тут же вскинулся крепкий брюнет. — Сохранил в целости имя и фамилию, не то что некоторые!
— И совсем не изменился характером, — мягко улыбнулась женщина. — Чуть что, сразу в бой. Вечный спорщик Димка. Как Галя тебя не пришибла до сих пор? Поражаюсь ее любви.
— А мы с ней расстались, вот и не пришибла.
— Димка, а в глаз⁈
— Она сама выбрала, — криво усмехнулся брошенный муж. — Как поняла, что со мной сравнялась, так сразу уважение куда-то ушло. А за ним и остальные чувства. Не, так-то мы не разошлись, внешне все в порядке. Но женат я сейчас исключительно на работе. Восстанавливаю тяжелую промышленность на бывших оккупированных территориях. Там, сами понимаете, кроме руин, ничего пока что нет. Дмитрий Иванович Ким, директор Киевспецпроекта, разрешите представиться. Левка, а ты у нас кто?
— Леон Коси-Кодряну, подпольщик, глаза и уши Украинского фронта, — усмехнулся смуглый худой мужчина. — Но это большой секрет. Потому что по-прежнему — глаза и уши. Режу националистическое подполье на присоединенных территориях.
— Левка, а не боишься, что…
— Легенду сам товарищ Артем подтвердил. И утвердил. Он мой большой начальник. Как-то сумел пробиться к Верховному, оправдался, восстановил положение и влияние. Ну и я в его тени.
— Левка, но эта война же скоро кончится?
— Ребята, вы меня знаете. Я не гордый. Устроюсь в какой-нибудь дом культуры, детей буду учить музыке, песни буду писать.
— Вот по песням тебя и вычислят! — сердито сказала женщина. — У тебя уникальный стиль! Будет листок валяться на улице, найду и сразу увижу, что ты написал!
— Кто любил вычислять, того уж нет, — сказал Леон, и в глазах мелькнул стальной отблеск. — Хулиганы зарезали. Прямо в эвакуации.
— А, ну тогда да, остальные в упор тебя не узнают на всякий случай!
— Любка, а ты чего такая сердитая? — улыбнулся Леон. — Вы же с Димкой только что встретились, вроде не успели полаяться?
— А положено мне, — спокойно сообщила Любка. — Я же аргентинка по рождению, квартеронка, горячая кровь, благородное воспитание, то-се. В узких кругах — товарищ Чанита. А для кругов широких — никто. И звать меня никак.
— Значит, на родину не вернешься? — грустно спросил Леон. — Навсегда там?
Любка достала тонкую сигарету, закурила.
— Так сложилось, Левушка. Прикипела душой к Испании. А здесь… ну кому я нужна? Убийца, разведчица, актриса… здесь вот такие, как Димка, требуются. Страну восстанавливать, социализм строить.
— Любка, ты нам нужна!
— Так вот она я, Левушка. Бери.
Под тихий смех компании Леон подхватил ее на руки и закружил на зависть проходящим мимо мужчинам. Любка грустно смотрела в его лицо, изящно отставив руку с сигаретой в сторону.
— Мальчики, почему вы одни? — спросила она, вернувшись на асфальт. — Ну, я-то понятное дело почему, а вы? Так нельзя!
Ответом ей было неловкое молчание.
— Так, я чего-то не поняла? Димка, а ну объясняй, пока по лбу не получил!
Дмитрий Иванович хмуро отвернулся. Любка недоуменно обвела друзей взглядом.
— Любка, давай я скажу, — вздохнул Николай. — Мы, Любка, жизнь любим во всех ее проявлениях, и женщины у нас были, а у меня так и не одна, и не пять… ну, ты же меня знаешь, да? Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный, всё такое… Ну ты же под дверью подслушивала тогда, я знаю! Но тут вот какое дело… Женщины — не то. По сравнению с тобой.
— Колька, ну не городи ерунды! Нашел тоже красавицу со шрамом во всю щеку!
— Да дело не в красоте! Хотя ты вообще-то сумасшедше красивая и подать себя умеешь. Ты, Любка, с нами навсегда. Сквозь огонь. Других таких нет. Ну, мы не нашли. А возьми ту же Галку Панченко — и любящая, и красивая, и честная, и умная — а жизнь изменилась, и отошла она от Димки, как пароход от пристани. Как стала большим начальством в легкой промышленности, так сразу и потеряла интерес к простому инженеру Димке.
— Ребята, обещайте мне…
— Любка, мы ищем! Как найдем достойную, так сразу. А пока что — ты наша и сестра, и жена, и боевая подруга на всю жизнь для всех. Извини, если что не так.
— Все так, — дрогнувшим голосом сказала Любка. — Вы мне тоже… Коля, ну а ты-то как уцелел? Ты в такие жернова попал — там и посерьезней тебя личности сгинули! Прятался все эти годы, да? Коля, найдут! Война кончилась, сейчас в документах начнут порядок восстанавливать и найдут!
— Так уже нашли, — спокойно сообщил Колька. — Нашли, наказали, простили, отпустили и наградили за особые заслуги.
— Отпустили⁈
— А меня нашли под моей прежней фамилией. И не здесь, а там. Далеко на западе. Честь имею представиться: Николай Доливо-Штерн, фольксдойче, ученый с мировым именем, широко известный в очень узких кругах, создатель и руководитель детской психиатрической лечебницы в пригороде столицы Третьего рейха. В конце войны захвачен в плен, допрошен, прощен и отпущен.
— И тебя не расстреляли? — недоверчиво спросила Любка.
— А за что? — легкомысленно пожал плечами Николай. — Просто врач, просто работал. Я в эмиграции по документам с двадцатого года — а у немцев отличные документы, не подкопаешься.
— А здесь тогда как оказался, если немец?
— Так кто-то должен лечить психику наших больших военных начальников? После войны у многих кукуха съехала. Ну вот, предложили переехать, я согласился.
— Колька, ну врешь же! — рассердилась Любка. — А наградили за что? Ты сказал — тебя наградили!