Страница 61 из 84
Постепенно, незаметно он втянулся в военную службу. Стал даже находить в ней своеобразную прелесть. Всегда обут, одет и накормлен — разве это не здорово? Ему, прошедшему суровую школу голодного детства и не менее голодной, нищей юности подростка без родителей армейское обеспечение казалось раем, который рабоче-крестьянское государство так яростно отрицало.
Еще у него были понятные, нужные стране обязанности. Отдельная авторота занималась тем, что перемещала все прибывшие на железнодорожную станцию грузы на аэродромы, основные и запасные, на авиационные склады и хранилища. А это и снаряды, и патроны, и различные авиационные агрегаты да механизмы. Работа ответственная, работа важная, которую требовалось выполнять в любую погоду, в любых условиях. И они выполняли. А тяжелая учеба… с каждым месяцем службы Серебряков все больше понимал ее необходимость. Ведь все в армии взаимосвязано. То же черчение — как без него в слесарно-токарных работах? Или в топографии? И без топографии никак, это же карты, это дороги, по которым ездить. И без основных понятий по химии не понять по-настоящему, как работает двигатель, как действуют смазки… а без физики вообще пиши пропало. Это если хочешь быть настоящим воином. Но в армии с хотением просто. Хотят все, а кто не хочет, того заставляют, и в результате все равно хотят все и именно то, что требует командир.
Так что служба шла своим чередом, и сержант Серебряков все чаще задумывался над тем, что капитану Киму ответственный, грамотный старшина требуется как воздух. Ну а Денису Серебрякову требуется какое-никакое обеспеченное будущее, так почему не на сверхсрочной, не старшиной? Работа, нужная стране, работа ответственная, понятная, знакомая, он с ней справляется.
Но все изменилось, как говорится, в одночасье. И дошло вдруг до сержанта Серебрякова, что армия — это не только отдельная авторота 75-го авиационного полка, и что та, остальная армия — она совсем другая. И следовало хорошенько подумать, а стоит ли связывать с этой, другой армией свою жизнь.
А всего-то лишь в роту наконец прислали политрука. Слегка, так сказать, закрыли страшную нехватку низового командного состава.
Молодой выпускник политического училища явился в расположение отдельной автороты, сияя начищенными сапогами. Почему-то именно сапоги всем бросились в глаза, так политрука и стали звать Сапогом за глаза, а иногда, вполголоса, и в глаза. Но вообще-то политрук по документам был Александром Тимофеевым.
А политрук доложился капитану и пошел бродить по всему немалому хозяйству автороты. Немалому — потому что ротой она называлась за неимением более подходящего слова, а так-то по численности находилась ближе к батальону. Потому и отдельная, что ни в какие рамки не помещалась.
Политрук бродил два дня. На третий куда-то позвонил, прибыло разнообразное начальство, и полетели клочки по закоулочкам. Памятный стенд с отличниками службы и залетчиками спешно раскурочили, списки осужденных отломали и выбросили, оставили только доску почета. По жалким итогам строевого смотра прописали всей автороте усиленную строевую подготовку с исполнением строевых же песен. Общеобразовательную учебу отменили отдельным жестким приказом, чтоб не отвлекала от несения воинской службы. И запретили категорически отработку боевых действий, не входящих в функции автороты. Шоферы должны возить грузы, точка.
А сержант Серебряков нарвался на неприятности индивидуально. Перехватил его на выходе из казармы политрук. Поставил перед собой по стойке смирно, оглядел с ног до головы и спросил:
— Сержант, а почему не комсомолец?
И что ему отвечать? Правду? Что верующих в комсомол не принимают? Ну, хоть сержант и причислял себя к вечным неудачникам, и обоснованно причислял, все же сам себе неприятности старался не организовывать. Потому вытянулся еще сильнее и промолчал. Товарищ политрук — командир грамотный, училище даже закончил, сам спросил — сам и ответ найдет. Так оно и получилось.
— Исправляйся, — приказал политрук. — Чтоб заявление завтра у комсорга лежало.
Оглядел на прощание строгим взглядом и отправился остальных сержантов проверять. А сержант Серебряков поморгал глазами, подумал… и пошел к капитану Киму.
Всем было известно, что обедает обычно командир роты, если погода хорошая, за зданием казармы, под старой яблоней. Там у него и стол дощатый, и скамейка для этого дела имеются. И лучше товарища капитана в обед не трогать, служебными вопросами не донимать. Потому что намекнул капитан, что и ему требуется от рож красноармейских иногда отдыхать, и все его намек поняли и приняли. Им-то что, три года отслужили и разбежались, а капитану всю жизнь на придурков любоваться, ни одна нервная система такого надругательства не выдержит. Но сержант Серебряков в этом смысле являлся исключением, причем двойным. Во-первых, отношения ученика и учителя все же сильно отличались от привычной армейской субординации. А во-вторых, у сержанта Серебрякова не рожа, а лицо, и это многое тоже меняло. Потому за казарму он пошел вполне уверенно, и подошел тоже уверенно — но у самого стола мужество вдруг его покинуло. Ну, это как всегда, в самый неподходящий момент.
— Садись, чудо, — вздохнул капитан и отставил тарелку. — Слезы вытри. Рассказывай.
— Товарищ капитан… почему⁈ — выпалил сержант Серебряков неожиданно для самого себя.
Ну вот, рассказал, называется. Неудачником родился — им же и помрет. Неудивительно, что круглое капитанское лицо от удивления вытянулось. Как бы не послал за такой рассказ… двигатели перебирать.