Страница 56 из 84
И получилось действительно быстро. Не прошло и часа, как перехватил его в коридорах начальник госпиталя. Перехватил и сообщил равнодушно:
— Твой приказ, комиссар, я порвал и выкинул. Не имеешь права ты такие приказы писать. Визировать мои — обязан, но не более. И в отделе кадров специальное распоряжение на этот счет лежит.
— Нарушения трудовой дисциплины прикрывать вздумал? — тяжело спросил товарищ Розенбаум. — Дети на объекте повышенной опасности — серьезнейшее нарушение! За такое увольнять надо к чертовой матери! Нечего этой Панницкой занимать ответственное место! Так что ты, товарищ Ким, сам сейчас приказ на увольнение напишешь, при мне! А я завизирую!
Качнулся с пяток на носки начальник госпиталя, уставился спокойно на взбешенного комиссара. И в свой кабинет вежливо пригласил. И там, в кабинете, расположился вольготно в кресле, кивком товарищу комиссару на соседнее указал. И заговорил лениво:
— Мы, Миша, когда революцию устроили, на прежде небывалое замахнулись — на справедливую власть рабочих и крестьян. Не обещали мы людям немедленного изобилия и не могли обещать, на данном этапе невозможно это. Но справедливость обещали сразу. И это возможно. Технически — возможно. А практически для этого, Миша, требуются честные, справедливые руководители в огромных количествах. А где их взять, если люди совсем недавно при дворянском да царском произволе жили? Да и вообще слаб человек в массе своей, мелочен и корыстен — вот как ты. Но мы обещали, на обещании этом в Гражданской победили. И тогда появился институт комиссаров. Коммунисты — первые из первых, честь и совесть рабочего класса, им право отстаивать справедливость дано и немалые полномочия для того приписаны. Ты, Миша, именно ты должен следить, чтоб в госпитале справедливость торжествовала. А ты, сучонок, замужнюю женщину полез лапать, отпор получил и решил властью своей ее наказать, на малых детей не посмотрел, с приказом на увольнение в отдел кадров побежал.
— Я, Коля, по советскому закону действую, — с железной уверенностью в своих силах сказал комиссар. — И я своего добьюсь, не сомневайся. И на тебя управу найду тоже. Еще посмотреть надо, кого ты там пригрел.
— Ты сначала ясли приличные по стране настрой, чтоб чего-то требовать, защитник справедливости, — буркнул начальник госпиталя.
Но все же скользнула по его лицу легкая тень. Понял комиссар, что попал по больному месту, и внутренне обрадовался. И решил — здесь надо копать, здесь! Но начальник госпиталя долго ему радоваться не позволил.
— Ожидал я такой ответ, Миша. И заранее написал жалобу в специальную комиссию партконтроля. На тебя, Миша, написал. Что позоришь ты высокое звание коммуниста, домогаешься женщин, пользуясь своим положением, как распоследняя дворянская сволочь себя ведешь. Странные формы приняла советская власть, совсем не те, которые планировались изначально. И вовсе она теперь не советская. Но институт комиссаров — несомненная находка, многие ошибки способная выправить. Просто здорово, что в институте комиссаров и контроль за вами же предусмотрен, да не простой, а многовариантный.
— Не боюсь, — небрежно бросил комиссар.
Но легкий холодок забрался внутрь и начал неприятно давить на сердце. Что-то неладное с этой Панницкой, вряд ли начальник госпиталя вынесет на всеобщее обозрение ситуацию с домогательствами — но вдруг? Вроде и надежная позиция у комиссара, свидетелей не было — но вдруг? Жалоба в партконтроль — в любом случае неприятное пятно на служебной характеристике. А начнут копать, расспрашивать — там и другие пятна появятся. Но и отступать нельзя, слабость показывать. Товарищи в Политуправлении должны в любом случае прикрыть…
— И этот твой ответ я предполагал, — усмехнулся начальник госпиталя. — На друзей в Политуправлении надеешься? Много у тебя друзей еще с Гражданской, понимаю. А вот понимаешь ли ты, что они тоже болеют, тоже ко мне за помощью обращаются?
Моргнул недоуменно товарищ Розенбаум. О ком это он?
— Ты же из группы товарища Евдокимова, — укоризненно сказал начальник госпиталя. — Который вовсе не Евдокимов, а Сац Аркадий Исакович. Много у него болячек с Гражданской, но особенно досаждает одна, очень постыдная, из-за нее семья рушится… Ты ведь в курсе, да? Вот и я теперь в курсе. Ко мне он недавно обратился за помощью, больше не к кому. И я ему помогу. А он за это обещал помочь мне. Теперь понятно?
Закаменел в своем кресле комиссар. Такого поворота он не ожидал. Но…
А начальник госпиталя неторопливо достал папочку, перед комиссаром положил.
— Смотри, Миша, внимательно смотри. Это — благодарственные письма от очень ответственных товарищей. Ты же их хотел обнаружить да почитать, когда моих подчиненных на обыск подбивал? Так я сам даю — читай. Некоторые из товарищей сгорели уже на работе, и тебе кажется, что это — оружие против меня. Но ты сильно ошибаешься. Просто пролистай письма, и поймешь — болеют многие. И те, которые могли бы прийти и прихватить меня под локоточки — они тоже могут заболеть. А врачи далеко не всемогущи. И тогда у них останется одна надежда — я. Как ты думаешь, готовы ответственные товарищи сгубить свою последнюю надежду? Я вот думаю, что нет. А ты?
— А ты, значит, всемогущий? — прохрипел комиссар.
— Нет, — улыбнулся начальник госпиталя. — Но перед лицом смертельной болезни людям свойственно надеяться на чудо. Теперь все понял? Иди, Миша, работай. Мне нравится, как ты работаешь. Неукротимой ты энергии человек, и в целом справедливый. Когда не мнишь себя великим начальством. Иди и больше не распускай руки.
Поднялся комиссар, словно кукла, и вышел из кабинета. Только в коридоре опомнился. Оглянулся ошеломленно — что это было⁈ Но вернуться и потребовать ответа не решился.
И покатилась жизнь комиссарская дальше, наматывая на себя по пути клочки чужих судеб и проблем.