К вознесению

Два

Пасадена находилась всего в двух часах езды от Риджкреста, и в первые месяцы я старалась не оставаться там, уезжала ночевать к себе, даже если мы заканчивали поздно вечером. Мне предлагали водителя, но я ценила время, проведенное в одиночестве в дороге, особенно на длинном участке за городом — с широкими песчаными просторами и золотистыми холмами вдали. Местами пейзаж вызывал в памяти нашу с Урией поездку в обсерваторию: воспоминание о ней волновало меня до сих пор. Пока мои руки лежали на руле, я не могла сдержать улыбку, перебирая те ощущения — гул огромных и медленно вращающихся антенн; палящая жара, когда мы ступили из тени дисков.

Конечно, главной причиной возвращаться каждый вечер была проверка водорослей. Технически этого от меня никто не требовал: веб-камеры вели прямую трансляцию из каждого помещения, Лин отчитывался минимум три раза в день. Но мне этого хотелось, мне самой нужно было видеть: я испытывала отчетливую потребность поддерживать контакт с культурами. Однажды я заночевала в Пасадене в отеле и, проведя почти два дня вдали от водорослей, не могла найти себе места. Я проверяла трансляцию, звонила Лину и остальным, работавшим в тот день, но и этого было мало — впечатления казались виртуальными, синтетическими, они меня не удовлетворяли, я скучала по запаху и ощущению растущей зелени под кончиками пальцев.

Кроме того, долгие поездки в Пасадену и обратно помогали подготовиться к напряженным тренировкам в спортзале или отойти от них. Целая команда тренеров выжимала из меня все соки. Интенсивность постепенно нарастала, и спустя несколько месяцев одновременной работы в лаборатории и с тренерами в спортзале ЛРД я наконец присоединилась к Кариусу и Тайлеру в вольных упражнениях и упражнениях на тренажерах. Инструкторы твердили, что важнее всего укрепить наши сердца. За девятнадцать месяцев микрогравитация способна убить — например, привести к разрыву аорты. Нас готовили к этому как только возможно: сердца и легкие растягивали до предела, мышцы под колоссальными нагрузками напрягались и рвались.

Все было не понарошку; тренеры подходили к работе так, будто это мы через два года стартуем с мыса Канаверал.

— Самыми трудными шагами, — говорил мне сверху мой инструктор Карл, — будут твои первые шаги после возвращения домой.

Земля покажется адом, домом, в котором невозможно жить. Гравитация давит, тело съеживается. Потребуются целые месяцы в реабилитации, только чтобы заново научиться ходить. Смотришь, как люди разгуливают при гравитации в 1

g

, и не можешь поверить их легкости, непринужденности, равнодушию к жизни в таком месте.

— Вот это, — говорил Карл, — здесь и сейчас — твой шанс сделать подарок будущей себе. Не забывай. Я гарантирую, что ты еще вспомнишь этот момент.

Карл привел меня в длинный и пустой спортзал. Мои напарники куда-то пропали. С другими инструкторами Карл пристегнул грузы на мои плечи, спину и лодыжки. Они смотрели, как я с трудом остаюсь на ногах. Наблюдали совершенно нейтрально, без интереса.

— Теперь дойди до противоположной стороны, — велел Карл. — Можешь не торопиться. Но грузы снимать нельзя. Это единственное условие. Снимешь — все будет кончено.

Меня оставили одну. Свет в зале погас. Я не видела ничего — ни пола, ни потолка, ни стен, ни собственного тела. Хотелось рассмеяться, хотелось что-нибудь сказать, но рядом никого не было, никто не слушал.

Я сделала три шага — боль пронзала и потрясала. Я умудрилась пройти еще три шага и почувствовала себя так, будто выскальзываю из собственного тела. Время шло, а я даже не могла понять, насколько далеко продвинулась. Я звала, кричала снова и снова, что не справлюсь. Готова была сдаться, но не сумела снять грузы, в темноте не получалось найти узлы. Едва отошла от стартовой черты, а боль уже стала невыносимой. Меня охватили безысходность и страх, я решила, что тренеры и медики, наблюдающие по инфракрасным камерам, давно уже махнули на меня рукой.

И тут я что-то услышала — шорох звуков, отражающихся от стены. Я осознала это не сразу. Звуки помогали мне идти. Я стонала и кричала с каждым шагом, измеряя расстояние эхом, плыла на звуковых волнах. Мне не верилось, что он вообще существует — конец этим мучениям, — но у меня был только голос, и я пользовалась им, я кричала и верила ему, когда он возвращался с обещанием конца.

Сперва я врезалась в стену левым коленом, и касание тут же что-то переключило: свет залил спортзал и людей, бежавших ко мне, когда я рухнула. Два часа шестнадцать минут. Я сбросила четыре килограмма. Уборщики стерли их с пола. Меня положили под капельницу, первые дни и ночи сливались в сознании. Ноги взрывались от тепла собственного разрушения. Я видела маму, стоящую в изножье моей кровати; она утешает меня, кладет на меня руки, мнет, возвращает мне человеческие очертания. Я плачу, и скучаю, и нуждаюсь в ней в этой тьме, и, приходя в себя, знаю, что и она нуждается во мне.

К ней ездила Хелена.

— В доме бардак, — сообщила она. — Думает только о работе, прямо как ты.

Хелена прибралась, поговорила с Эрикой и прочитала, что писали врачи. Она жила в детской и слышала, как ночью Фенна ходит по коридору, а потом обнаружила ее в гостиной: мама сидела и таращилась пустым взглядом в стену. После смерти Герта ее мигрени прошли, но теперь вернулись — такие сильные, что иногда не давали ей вымолвить ни слова.

И все-таки это был лишь фрагмент, а не вся картина. Чтобы получить полное представление, с ней нужно пожить, говорила Хелена: неделя, две — это ерунда. Фенна почти всегда уставшая и замкнутая, но при этом остается в своем уме, ясно мыслит, осознает происходящее. Вот почему с ней так трудно. Она могла нас успокоить, а потом, спустя дни, в ее глазах вдруг возникала потерянность — и она снова превращалась в дитя.

Надо было что-то делать. Очевидно, ей не стоило больше ездить на велосипеде. Мы поговорили с университетом о сокращении часов, о работе на дому. Мы боялись этих разговоров, но это еще оказалось сравнительно просто. Сильнее нас тревожило, что будет дальше. Хелена говорила, что дом слишком большой — поэтому неудивительно, что она в нем теряется, когда просыпается по ночам. Я возражала. Нельзя забирать ее из дома, от ее воспоминаний. От возможности видеть стены гостиной — прямые углы, среди которых они с Гертом жили десятилетиями. Должен быть другой выход.