К вознесению

Четыре

Выращивать водоросли в закрытых помещениях, как известно, та еще морока. Распределение света всегда неравномерно: когда организм растет, он сам себя частично затеняет. Рост мешает росту. Очевидное решение — более тонкий материал для контейнера, но его легко повредить. Этот баланс — тонкий контейнер, способный пропускать свет и при этом достаточно прочный, — неуловим для инженеров. Эксперименты требуют много времени и денег. Можно варьировать три параметра: вид материала, форму контейнера, окружающую среду — то есть количество комбинаций почти бесконечно. А значит, идеальное решение есть, но мы его можем так и не найти.

Я занялась этой проблемой много лет назад, но худо-бедно продвинулась лишь под конец докторантуры. Большинство разработчиков используют пластик, а не стекло, и на данный момент лучшей моделью является длинный пакет, который пропускает достаточно света и обеспечивает оптимальный рост свыше восьмидесяти процентам культуры. Причем пакет приходится менять практически еженедельно: он настолько тонкий, что сразу же начинает разлагаться, и по мере роста водорослей ситуация ухудшается. Это ограничивает, потому что из-за количества отходов нельзя увеличить объемы посадок.

Вскоре после «Индевора» я решила, что задача неразрешима: никакой контейнер для моих целей не подходит. Я наводила порядок в лаборатории и собиралась домой, размышляя о том, как угас мой первоначальный энтузиазм, связанный с первыми исследованиями. Я уже забыла, что именно в этом любила, и работала без души. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее давило на меня и тем больше мешало работать — порочный круг. И тут меня осенило: круг, цикличный процесс! Если материал разлагается, то не нужно его заменять и множить отходы — пусть он сам и спасает ситуацию. Я уже пользовалась пластиком, в состав которого входили водоросли; следующий шаг — создать контейнер полностью из этого материала.

Контейнер станет поддерживать сам себя так же независимо, как это делает организм. Контейнер (инкубатор) будет не химически инертным, мертвым пластиком, а активной синтетической мембраной, которая способна укреплять себя своим же содержимым.

На практике это оказалось не так просто. У меня не было ни денег, ни особых познаний в биотехнологиях. Я запатентовала идею, получила грант и, пока искала хорошего соавтора, стала изучать генетическое программирование. К испытаниям я перешла только через год — и результаты разочаровали. Контейнер получался слишком тонким. Я дошла до девяностопятипроцентной урожайности, оставшиеся пять процентов превращались в отходы и «съедались» стенками. Но материал всегда повреждался прежде, чем успевал укрепиться. Я подобралась совсем близко к искомому результату и, как ни посмотри, добилась очень быстрого прогресса, но полную регенерацию контейнера изнутри так и не получила. А это был костяк моей идеи, без него весь проект терял смысл.

Деньги в конце концов закончились, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отложить работу и переключиться на другие исследования. Тогда-то ко мне и обратился ИКИК.

Пока мою кандидатуру одобряли и проверяли, а я тихо жила у мамы в Роттердаме, трое ученых готовили для меня лабораторию. Один из них — Лин — повел меня дальше, когда Урия представила нас и попрощалась. Надевая защитные костюмы, сетки для волос и бахилы, мы искали общие темы.

— Значит, Нидерланды, — произнес он.

Лин был низким, худым, с густыми темными бровями и лоснящимся, будто свежевыбритым, лицом. Он словно не знал, куда деть руки, — они мельтешили, словно искали, где остановиться.

— Ты там был?

— Нет. Пересаживался в Схипхоле. Выйти не довелось. Но Амстердам посмотреть хотелось бы.

— Например? — спросила я немного устало.

— Художники, галереи.

— А. Ван Гог. Старые мастера. На самом деле ничего в этом не понимаю. Но моя сестра может говорить о них часами. В детстве у меня на стене висела репродукция Эшера, но ты наверняка скажешь, что это безвкусица.

— Мне всегда нравилась та его штука с лестницами…

— Вот я о ней.

Одевшись, мы прошли через двери. Восемь помещений лабораторий делились на «влажную» и «сухую» зоны: первая предназначалась для хранения и использования клеточных культур, вторая — для работы с приборами. Одно из основных правил гласило, что нельзя смешивать влажное с сухим, и ему следовали чуть ли не с суеверной строгостью. После взаимодействия с живыми культурами полагалось избавиться от всего лишнего — перчаток, маски, халата, сетки для волос, бахил — и вытереться с ног до головы, прежде чем войти в сухую зону. Это отнимало массу времени, и в некоторых лабораториях, где я работала, за этим почти не следили, но здесь процедура соблюдалась неукоснительно. Требовалось без конца что-нибудь чистить: дезинфицировать, полировать, протирать скамьи и полки в стеллажах, устранять все следы нашей деятельности. Мы не имели дела ни с чем особенно опасным — по сути, просто выращивали и скрещивали клетки водорослей, — но персонал понимал, что допустить биоутечку очень легко, и распространение клеток из одной категории в другую может привести к разрушительным последствиям.

Лин провел меня по холодильным камерам. Здесь тоже все находилось под контролем. Клетки тканей и питательные среды хранились замороженными в контейнерах. Для разных материалов использовался пластик разных ярких цветов, и эта пестрота придавала лаборатории вид детсада. Несмотря на всю строгость, несмотря на всю скрупулезность и методичность, работающие здесь люди любили свое дело и не теряли энтузиазма. В конце концов, имели дело с базовыми элементами жизни.

Лин снял маску.

— Пора возвращать тебя Урии, — сказал он.

Я сидела в маленьком кабинете без окон, в крыле за нашими лабораториями. В этом крошечном и малозначительном уголке базы работали сто двадцать восемь человек — и треть из них, как я постоянно напоминала себе, формально были моими подчиненными. Я старалась не слушать сладкий зов синдрома самозванца, прогоняла громкие мысли о том, что я не имею права сидеть тут, в собственном кабинете.