Измена. Растерзанное сердце

Глава 2. Ярость

Измученная тупой, непрекращающейся болью в душе, я уснула только под утро, задремала на часок, но так и не поняла, сон это был или бред.

Солнце через окно провело свое теплой ладонью по щеке, и я открыла глаза. Это утро должно было быть ласковым и умиротворенным. Самая серединка лета, за окном щебечут веселые птицы, теплый ветерок слегка колышет шторы. Но вместо того, чтобы по обыкновению радоваться этому, я испытываю холодный ужас. На меня разом обваливаются воспоминания вчерашнего дня, и я тут же начинаю задыхаться, словно меня придавили бетонной плитой.

Я села на кровати и спустила ноги на пол. Сил подняться не было. В горле застрял тяжелый ком невыпущенных на волю рыданий. Почему-то не плакала совсем. Я кое-как встала на ноги. Голова кружилась и непонятно от чего, то ли от недосыпа, то ли от того, что весь мой мир сейчас треснул, как стекло от удара, и осыпался блестящими острыми осколками и теперь и шагу не сделать, чтобы не порезаться и не истечь кровью.

И в довершении столь прекрасного утра дверь распахивается и входит Влад. Его лицо помятое, взгляд затуманен, смущенно улыбается, словно капельку виноват, и жена вот-вот простит его. Вижу, что он еще не протрезвел даже после сна и пока не мучается похмельем.

Стоило мне его увидеть, как ярость заклокотала в горле, растворяя комок сдержанных рыданий в горле. Я вижу его тело в унисон с другим телом, его руки на бедрах той шлюхи. И эта его улыбочка, будто ничего такого не произошло — меня будто наизнанку от отчаяния, боли выворачивает, а он…

— Лиза, прости, что-то я вчера перебрал, вырубило в переговорке, даже не помню, как я там оказался, — он подходит ко мне как ни в чем ни бывало и пытается поцеловать в щеку.

Со всего размаху я отвешиваю ему звонкую пощечину и, кажется, он мгновенно трезвеет.

Влад смотрит на меня осоловевшими глазами, видимо, искренне не понимая, что происходит.

— Лиз, ты чего, ну, нажрался, что за реакция?

— Ты даже не помнишь? Боже! Ты даже не помнишь!

— Что не помню? Ты белены объелась? что ли? — я замечаю? как на этих словах взгляд его немного проясняется, будто он понемногу начинает вспоминать.

И реальность случившегося меня пронзает разрядом новой боли. Это было. Мой муж, самый близкий мне человек предал меня, променял на другую. В нашем доме. В мой день рождения.

— Я не понимаю, как ты мог. После всего, что между нами было. Что я тебе сделала, что ты так со мной? — шепчу я, опускаюсь обратно на кровать, упираюсь локтями в колени и обхватываю голову руками.

Он молчит. Молчит слишком долго. Видимо, прокручивает вечер снова и снова. Он был пьян, я это видела, но разве это оправдывает его?

— Лиза, хорошая моя, объясни, что я натворил? — он садится передо мной и берет мои руки в свои. Как будто он этими руками не тискал за бедра и черт знает еще за что ту тварь. Я выдергиваю руки, кривлюсь от отвращения. Все важное мне — опоганено.

— Ты еще и не помнишь! Боже мой, — я вскакиваю с кровати иду к двери и уже из коридора зову, — за мной иди, сам все увидишь.

Я спускаюсь на минус первый этаж. Залетаю в дежурку, где со вчерашнего вечера так и не сдал смену Игорь Сергеевич.

Тот сразу опускает глаза, будто сам в чем-то виноват. Здесь же еще два охранника. Оба смотрят на меня, но тут же отводят глаза, когда пересекаются со мной взглядами.

«Стыд-то какой, — несется в голове, — они все всё уже знают».

Следом входит Влад. Вся охрана разом вскакивает со своих мест, разве только, что не берут под козырек.

— Игорь Сергеевич, выведите на монитор с камеры наблюдения из переговорки, — прошу я начбеза.

— За какой период? — спрашивает начбез.

— Игорь Сергеевич, пожалуйста, не надо. Вы ведь знаете, о чем я говорю, — прошу я его, взглядом умоляя сделать все как надо без лишних слов, у меня нет на них сил. И в его потеплевшем взгляде читаю «Понял, береги себя, Лизонька».

— За мной, — командует он охранникам, и мы остаемся с Кононовым в дежурке вдвоем.

Влад стоит за моим плечом, я вижу на мониторе то, чего еще не видела. Вот он с той сучкой входит в переговорку. Вот она встает перед ним на колени, а мой муж расстегивает ширинку. Вчера я мало что соображала и не узнала эту брюнетку, но теперь ее лицо кажется мне знакомым. Я точно ее видела, я точно ее знаю, но никак не могу вспомнить, откуда знаю и где видела.

Она открывает рот, и я разворачиваюсь и вылетаю из дежурки, оставляя Влада наслаждаться этим поганым зрелищем.

Он стоит совершенно ошеломленный и не двигается, будто окаменел.

Мне душно, мне нечем дышать, сердце колотится так, что кажется будто сейчас проломит грудную клетку. Почему мне больно? Почему мне, черт возьми, больно? Я разведусь, я уеду, он недостоин, тут все ясно, я все решила. Но почему же так больно-то?

Я поднимаюсь на первый этаж, в холле пересекаюсь с горничной. Та отводит взгляд, но я замечаю то ли ухмылку злорадства, то ли гримасу сочувствия. «Стыд! Позорище! — снова мелькают отчаянные мысли, — все всё знают, весь персонал уже в курсе, это чудовищно».

Я выбегаю во двор, не зная куда себя девать. Мне никогда не хотелось жить в роскошном огромном доме с кучей прислуги, охраны, водителей. Мне не нравилось, что в нашем доме всегда есть кто-то посторонний, словно это не мой дом, и вот, когда мне плохо, я не могу остаться одна, и все они знают, о чем я горюю. Я буквально не могу найти ни одного места во дворе, размером чуть ли не с футбольное поле и массой закутков, ни одного места, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Здесь садовник, здесь монтажник, там водитель, дальше повара, в доме по горничной на этаж, охрана и еще какие-то люди, которые я даже не знаю, чем у нас занимаются.

Отдельный дом для персонала в три этажа. «Зачем все это? — несется в голове, — зачем они нам были нужны, зачем нам этот огромный дом, чтобы что? Зачем, если здесь невозможно остаться наедине с самим собой?».

Меня укрывает яблоневый сад. Здесь я сажусь на скамейку в беседке, обвитой хмелем, и пытаюсь перевести дыхание. Но не проходит и десяти минут, как появляется Влад.

Он явно не в себе. Бледный и, черт его поймешь, злится он или что еще. «Если злится, — думаю я, — если он сейчас еще и найдет причину, чтобы позлиться, я точно его пристрелю».

Не удивительно, что он так быстро меня находит, эта беседка всегда была моим убежищем.

— Лиза… — он входит в беседку.

— Уйди, я не хочу… я не могу говорить с тобой.

Он опускается на колени.

— Лиза, хорошая моя, Лиза, прости меня.