Теорема

Глава 9. Жребий

Жеребьёвку обставили с театральностью, достойной

коронации

.

Никаких шляп и бумажек, конечно, — это же «Аксиома», тут даже случайность должна выглядеть

на миллион

.

На сцене стоял стеклянный барабан, в котором перекатывались капсулы с именами, а рядом — Воронов, в лучшем своём твидовом облачении, с видом

верховного жреца

, которому доверили вершить судьбы смертных.

Он явно наслаждался. Для него это был спектакль, а он — премьер.

Я села с краю, как всегда. Стакан остывшего кофе — его кофе — всё ещё грела в ладонях, сама не понимая зачем. Сердце колотилось где-то в районе горла.

— Дамы и господа, — начал Воронов, обводя зал тем самым взглядом, в котором каждый стипендиат прочитывал свой приговор. — Не буду томить. Принцип вы знаете: каждый первокурсник обретает старшего напарника волею случая. Прошу помнить: команду не выбирают. — Тонкая улыбка. — Команду

принимают

. Со всем смирением.

«Со всем смирением». Я мысленно показала ему неприличный жест. Маленький. Изящный. Для внутреннего пользования.

И жеребьёвка началась.

Это было

мучительно

. По-настоящему.

Капсула за капсулой, имя за именем — Воронов вытягивал, зачитывал, пары формировались, кто-то охал, кто-то закатывал глаза, кто-то — я видела — украдкой выдыхал с облегчением.

Алина вытянула какого-то напыщенного старшекурсника с лицом оскорблённого аристократа, и они смерили друг друга такими взглядами, что я почти ей посочувствовала.

Почти

.

Костю вызвали раньше меня.

— Лавров, — прочитал Воронов с лёгкой брезгливостью, с которой произносил все «неправильные» фамилии. — Ваш напарник… Соколова, четвёртый курс.

Костя выдохнул. Соколова — серьёзная девушка, умница с репутацией. Хороший расклад. Он поймал мой взгляд через зал, слабо улыбнулся — мол, ну хоть так.

Я улыбнулась в ответ. Рада за него.

Правда

рада.

И вот тут осталась

я

.

Последняя капсула. Или одна из последних — но мне казалось, что в этом гудящем зале остались только я, стеклянный барабан и рука Воронова, медленно, мучительно медленно тянущаяся к капсуле с моим именем.

— Так-так, — протянул он, выуживая капсулу и раскрывая её с нарочитой неспешностью. — Наша… стипендиатка. — Он сделал паузу, смакуя слово, давая всем вспомнить, кто я. — Посмотрим, кого ей уготовила судьба.

Он развернул бумажку.

И я увидела, как что-то дрогнуло в его лице. Мелькнуло — кислое, недовольное, тут же спрятанное под маску. Будто судьба сыграла шутку, которая не понравилась лично ему.

— Любопытно, — процедил Воронов. И поднял глаза, и нашёл взглядом не меня.

А его.

— Старший напарник стипендиатки Веры, — произнёс он с интонацией человека, проглотившего лимон, — Тимофей. Четвёртый курс.

Зал

ахнул

.

А потом — засмеялся. Загудел. Потому что весь поток знал нас обоих, знал про наши перепалки, про «рыжую угрозу» и «котика», про публичные пикировки, от которых отходили подальше. И сама мысль о том, что эти двое теперь связаны одним проектом на месяцы вперёд, показалась всем

уморительной

.

Всем, кроме

меня

.

Потому что у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз — медленно, как в замедленной съёмке.

Тим. Мне выпал

Тим

.

Не серьёзный старшекурсник, не толковый ботан, с которым можно свернуть горы, — а ОН.

Балагур. Бабник. Говорящая причёска. Человек, от одного касания которого меня било током, а от одного взгляда я забывала дышать.

Месяцы. Бок о бок.

Он и я

.

Мой грант. Моё будущее. Всё, ради чего я грызла гранит, — в одной упряжке с самым

легкомысленным

человеком этого кампуса.

Я медленно повернула голову.

Он сидел через несколько рядов, развалившись в своей фирменной позе, и смотрел прямо на меня. И не было на его лице ни удивления, ни ужаса, ни хотя бы приличия изобразить потрясение.

Была улыбка. Широкая, довольная, кошачья улыбка кота, который только что добрался до

сметаны

.

Он поднял два пальца к виску. Шутливый салют.

И одними губами, так, чтобы видела только я, произнёс:

«Я же говорил. Везучий».

И вот в эту секунду — не раньше, не позже, а именно тогда, глядя на эту его невозможную, самодовольную, лучащуюся улыбку, — я почувствовала два чувства одновременно, и они дрались между собой не на жизнь, а на смерть.

Первое: я его

убью

. Медленно. С наслаждением. Где-нибудь на безлюдном этапе нашего полевого исследования, и никто не докажет.

Второе — то самое, в котором я не призналась бы и под пыткой, то, от которого у меня предательски потеплело где-то под рёбрами и участился пульс, — это было совсем

не убийство

.

И вот второе пугало меня куда больше

первого

.

— Поздравляю, — шепнул сзади чей-то ехидный голос. — Весёлый проект тебя ждёт, рыжая.

— Заткнись, — буркнула я, не оборачиваясь.

Я сидела, сжимая в руках его остывший кофе, смотрела на эту довольную физиономию и понимала с холодной, обречённой ясностью обречённого человека:

Я попала.

По-настоящему, всерьёз, надолго — попала.

И самое страшное, самое непростительное было даже не в том, что мне достался невыносимый Тим.

А в том, что какая-то маленькая, предательская, тщательно затоптанная часть меня была этому отчаянно, постыдно

рада

.

Я сделала глоток его остывшего кофе — чёрного, без сахара, идеально угаданного, — и поняла, что выплюнуть его, к сожалению, не получится. Как и всё остальное в этой ситуации.

Месяцы. Бок о бок. С ним.

Будь ты проклят, жребий.