Теорема

Глава 8. За минуту до

В день жеребьёвки я проснулась в пять утра и больше не уснула.

Это, между прочим, диагноз.

Я могу спать перед экзаменами, перед защитами, перед разговором с Вороновым — да я, кажется, могла бы задремать на собственной казни, лишь бы дали подушку поудобнее.

Сон — моя суперсила, мой способ не сойти с ума. А тут — не спалось. Лежала, пялилась в потолок съёмной комнатушки и гоняла по кругу один и тот же сценарий.

Сейчас всё решится. Сегодня. Через несколько часов чужая рука вытянет из шляпы (или что у них там, барабан, урна, ритуальный котёл — с этих снобов станется) бумажку, и на этой бумажке будет написано моё ближайшее будущее.

Имя человека, с которым я свяжу самый важный проект своей жизни.

И я ничего, ровным счётом

ничего

не могу с этим сделать.

Вот что сводило меня с ума. Не страх — я не из пугливых.

А бессилие. Полное, абсолютное отсутствие контроля. Всю жизнь я выгрызала себе место зубами, всё держала в руках, всё просчитывала на три хода вперёд — а тут вселенная говорит мне: «Сядь, рыжая, и жди. От тебя ничего не зависит».

Издевательство.

Личное оскорбление

.

К полудню я была хороша. Не выспавшаяся, взвинченная, на третьей чашке автоматного кофе, который на голодный желудок плескался во мне, как кислота в пробирке.

Я нацепила свою лучшую броню — выражение лица «мне всё нипочём» — и отправилась в холл, где уже собиралась толпа.

Холл гудел.

Весь поток явился за час до — традиция, как и предупреждал Тим.

Нервное стадо в дизайнерских шмотках топталось под высокими сводами, и впервые с момента поступления я наблюдала элиту в её естественной, неприукрашенной форме:

напуганной

.

Потому что жребий — великий уравнитель. Перед ним и трастовый фонд бессилен.

Папа может купить дочери место в универе, репетиторов, конспекты и снисхождение профессуры — но папа

не может

купить жребий. И от этого мажоры нервничали, кажется, даже сильнее меня.

— Говорят, в прошлом году одна девочка вытянула в пару парня, которого до этого публично бросила, — взахлёб шептались рядом. — Они весь проект не разговаривали. Провалились с треском.

— А я слышала, наоборот, двое влюбились и поженились…

— Да ну,

романтик

, чушь.

(И снова, заметьте,

англицизм

. Я уже почти привыкла. Почти.)

Я нашла глазами Костю — он стоял у колонны, бледный, и нервно теребил рукав. Поймал мой взгляд, попытался улыбнуться. Получилось криво.

Бедный Костя. Он тоже всё понимал: жребий мог развести нас по разным углам, к чужим, неудобным напарникам, и от этого никуда не деться.

Я пробралась к нему.

— Держишься? — спросила я.

— Не очень, — честно признался он. — Знаешь, я всё думаю… вот бы нам с тобой. Хоть бы как-то. Я бы с тобой не боялся ничего. Мы бы такое сделали. — Он посмотрел на меня, и в глазах было что-то тёплое, открытое, без всякой задней мысли. — С тобой просто…

правильно

, Вера.

И снова это слово. Правильно.

И снова — клянусь — что-то во мне на него не отозвалось. Не так, как должно бы. Я слышала «правильно», понимала умом, что да, правильно, вот же он, идеальный вариант, бери и радуйся, — а внутри было ровно. Тихо.

Никакого тока

.

— Мы оба первачи, Костя, — мягко напомнила я. — Нас не сведут при всём желании.

— Знаю. — Он вздохнул. — Я просто… говорю.

И тут, разумеется, потому что вселенная никогда не упускает случая повеселиться за мой счёт, рядом материализовался

ОН

.

— О, голубки воркуют, — протянул Тим, возникая из толпы с двумя стаканами кофе и фирменной ухмылкой. — Трогательно. Прямо хоть открытку рисуй. «Два стипендиата на фоне надвигающейся катастрофы».

— Тебе чего, котик? — Я скрестила руки. — Заблудился? Касса для богатых вон там, у фуршета.

— Кофе принёс. — Он невозмутимо протянул мне один стакан. — Тебе. Чёрный, без сахара, злой —

как ты

. Видел, как ты пьёшь эту автоматную бурду, и проникся состраданием. У меня доброе сердце, рыжая. Большое и доброе. Просто хорошо спрятано.

Я уставилась на стакан. Потом на него. Потом снова на стакан.

Это сбивало с толку. Тим

не приносил

кофе. Тим острил, доставал, выводил из себя — но не приносил кофе, заботливо угаданный «чёрный, без сахара».

Это было… непривычно. И, чёрт возьми, я даже не знала, как на это реагировать, — а я всегда знаю, как реагировать.

— Что, отравить решил перед жеребьёвкой? — нашлась я наконец. — Чтоб конкуренткой меньше?

— Если бы я хотел тебя извести, рыжая, я бы придумал что-нибудь покреативнее кофе. — Он наклонился чуть ближе, понизив голос, и в глазах мелькнуло что-то, чему я не нашла названия. — Я бы, например, просто оставил тебя без своего общества. Вот это была бы для тебя настоящая трагедия. Ты бы зачахла от тоски.

— Я бы расцвела от облегчения.

—

Врёшь

, — сказал он мягко. — И сама это знаешь.

И вот тут — снова — между нами проскочило

оно

. То самое. Без всякого касания на этот раз, просто от взгляда, от близости, от его пониженного голоса.

Воздух сгустился. Холл с его гулом отодвинулся куда-то далеко. Остались только его глаза, моя нелепо частящая пульсация и этот дурацкий стакан кофе, который я так и не взяла.

Костя кашлянул.

Я вздрогнула — будто очнулась. Вспомнила, где я, кто я и что вообще-то рядом стоит хороший человек, на которого я только что забыла

дышать

.

— Спасибо за кофе, — сказала я сухо, всё-таки забирая стакан (не пропадать же добру). — А теперь иди, источай обаяние где-нибудь в другом месте. У меня от него аллергия.

— Как скажешь, рыжая. — Тим выпрямился, ухмылка вернулась на место. Но уходя, он бросил через плечо фразу, от которой у меня всё внутри странно ёкнуло: — Знаешь, а я бы не отказался вытянуть тебя. Было бы… занятно.

— Размечтался, — фыркнула я.

—

Я везучий

, — подмигнул он. — Вот увидишь.

И растворился в толпе — раньше, чем я успела придумать достойный ответ.

Я стояла с его кофе в руке (чёрный, без сахара, идеально угаданный, чтоб его) и пыталась понять, что меня только что так выбило из колеи.

Кофе? Взгляд? «Я бы не отказался вытянуть тебя»? Это «я везучий» с таким странным, уверенным нажимом, будто он знал что-то, чего

не знала я

?